Я пою песню. Грустную. И всем нам грустно.

— Ладно, — Паша выползает из палатки.

Коля ликует:

— Я знал, что у него есть, знал, знал!!.

Паша приносит две бутылки. Теперь все веселы. А пьяную Лену Ночнову потом пришлось даже из реки доставать.

Собрались у Крабиных на Рождество. Паша предлагает по-серьёзному поднять тост за Марию, мать Иисуса. «Она же его родила, она же мать». Потому что Паша тяготеет к православию (всегда, однако, трудно понять и определить до какой степени, прям как с Вероникой Александровной). Но тост, конечно, оригинальный. Понятно, что мы тут, в целом, просто бухаем в тёплой дружеской компании, и нам хоть Рождество, хоть Революция, хоть Дедмороз. Однако же, Паша вырос над банальщиной с этою стопкою своею. Коля, как всегда в подобных случаях, умоляюще-труняще-утихомиривающе: «Паааш, ну, Паааш, ну ладно тебе».

Идём куда-то пронзительно с Пашей мимо «красной» церкви. У входа, на тротуаре сидит скрюченная бабка, милостыню собирает. Паша шуршит по карманам, находит пятёрку, возвращается: «На, мать, помолись за нас; мы же грешные, а тебя Бог услышит». Мне странно: вот с чего он взял? То, что она унизилась с этом вымоганием милостыни, или то, что не на вокзал пошла просить, а у церкви, разве делает её автоматически менее грешной, чем мы с Пашей? Хорошо, Паша осознаёт (в отличие от большинства постсоветских граждан), что он грешный, и не может отстать от греха, потому что молод. А Бог слишком требователен, а потому для него лично недоступен. Но эта бабка-то при чём? Она меньше грешила в молодости или встала сейчас у церкви, потому что сейчас раскаялась? Но разве это доподлинно известно?.. Нет ответов. И я ничего тогда у Пашки не спросил. Я в то время был наблюдателем, а не проповедником.

Мы не были с Пашей близкими друзьями, но я не могу определить почему. Наверное, потому что существуют же «второстепенные» друзья. Вероятно, я был таковым для него. А он для меня. Меня, в частности, охлаждало то, что, очевидно, он был непрост. Государев говорил, что Паша любит нудеть и плакаться и даже впадать в уныние из-за ерунды. Но я такого за Пашей совсем не замечал. Выходит, для меня он прячется за ширмой с нарисованным смайликом. И однажды, на «берёзе», в стадии разрозненно-пьяной болтовни, лёжа поодаль от костра, Паша и правда, принялся «ныть» по поводу шефа на новой работе, о том, как паскудно он себя с ним, с Пашей, ведёт. Я сильно загрустил, потому что мне было сильно жалко Пашу; я хотел, но не знал, как ему помочь. И вдруг, увидев это, Паша спросил меня:

— Ты что, загрузился?.. — даже с пристрастием и полусмехом, — ты что, напрягся?