В подтверждение этих слов Андрей Георгиевич приводит последнюю просьбу поэта, обращённую к Далю:

— Ну, подымай же меня, пойдём, да выше, выше, ну, пойдём!

«И действительно, — продолжает Битов, — Даль „пошёл выше“ — он взялся за сам язык, за толкование его и создание словаря[128]». То есть он — единственное завершение Пушкина. Далю удалось создать великую книгу, в которую мы все до сих пор смотрим и которая естественным образом Пушкина продолжает.

Конфликт

Конфликт

«10 мая[129] Государю неугодно было, что о своём камер-юнкерстве отзывался я не с умилением и благодарностью. Но я могу быть подданным, даже рабом, но холопом и шутом не буду и у царя небесного» (8, 50).

Написано это было в крайнем возбуждении, вызванном следующим инцидентом. Московская почта перлюстрировала письмо Пушкина к жене. Почт-директору А. Я. Булгакову не понравился абзац о царских особах: «Все эти праздники просижу дома. К наследнику являться с поздравлениями и приветствиями не намерен; царствие его впереди; и мне, вероятно, его не видать.

Видел я трёх царей: первый велел снять с меня картуз и пожурил за меня мою няньку; второй меня не жаловал; третий хоть и упёк меня в камер-пажи под старость лет, но променять его на четвёртого не желаю; от добра добра не ищут» (10, 475).

В полиции письмо скопировали и отослали копию Бенкендорфу, который показал её царю. Откровения поэта, конечно же, не обрадовали Николая Павловича, но Жуковский, которому монарх показал копию, сумел убедить Николая I в безопасности письма и в полной лояльности Пушкина государю. Самого же поэта покоробил сам факт чтения царём частного письма, и 10 мая он полыхал на страницах своего дневника: «Однако какая глубокая безнравственность в привычках нашего правительства! Полиция распечатывает письма к жене и приносит их читать царю (человеку благовоспитанному и честному), и царь не стыдится в том признаться — и давать ход интриге. Что ни говори, мудрено быть самодержавным» (8, 50).

Тонкая психика поэта была очень ранима. Л. Н. Павлищев, сын сестры Александра Сергеевича, говорил по этому поводу:

— Переходы от порывов благодетельного веселья к припадкам подавляющей грусти происходили у Пушкина внезапно, как бы без промежутков, что обусловливалось нервною раздражительностью в высшей степени. Он мог разражаться и гомерическим смехом, и горькими слезами, когда ему вздумается, по ходу своего воображения. Восприимчивость нервов проявлялась у него на каждом шагу, он поддавался легко порывам гнева. Нервы Пушкина ходили всегда как на каких-то шарнирах.