Возвращаясь к вопросу о биологизме, отметим еще, что, поскольку лишь с человеком жизненный порыв продвигается дальше, различие между животным миром и человеком, как любил выражаться Бергсон, – в сущности, а не в степени; человек – не просто продолжение животного мира, это нечто качественное иное: он способен к рефлексии, к интуиции, к творчеству, в которых заключены и надежда на прогресс, и его условие. А это значит, что из сферы естественной истории мы переходим в область собственно человеческую, в область культуры. И хотя сфере человеческой истории, как и истории естественной, свойствен драматизм, обусловленный противодействием материи духу, – противодействием, исход которого непредсказуем, – о перспективах человека здесь говорится еще в оптимистическом плане. В «Творческой эволюции» эта линия рассуждений была лишь намечена, но не разработана детально. Ее время для Бергсона пришло позже.

Богатство философских сюжетов, ясность и образность стиля, а главное – сама впечатляющая картина эволюционного процесса, нарисованная Бергсоном в «Творческой эволюции», сразу поставили эту книгу в ряд философских бестселлеров его времени. В памяти многих интеллектуалов Бергсон остался прежде всего автором «Творческой эволюции», которую теперь можно назвать одним из самых знаменитых философских сочинений XX века. Авторы многих концепций, представители самых разных направлений философии испытали на себе ее воздействие: кроме названных выше Э. Леруа, П. Тейяра де Шардена и В.И. Вернадского, отметим Г. Башляра и Э. Мейерсона, М. Блонделя и А. Тойнби, А. Уайтхеда и М. Унамуно, М. Шелера и А. Шюца[363]. И воздействие это коснулось не только философии, но и различных областей научного знания, где бергсоновская концепция времени и эволюции также была и является до сих пор предметом осмысления и обсуждения. Идеи Бергсона определенным образом отозвались в «хронобиологии» Пьера Леконта де Ноуи и Франсуа Мейера[364]; он стал одним из предшественников эволюционной эпистемологии, развивавшейся в работах К. Лоренца, Д. Кэмпбелла, К. Поппера, С. Тулмина и др. Обилие плодотворных интуиций, содержащихся в книге Бергсона, пусть не всегда высказанных в ясной форме, скорее даже «внушенных» читателю, стимулировало поиск новых путей в разных областях культуры.

На страницах «Творческой эволюции» оживают древние образы мира: античный макрокосм в неразрывном единстве с микрокосмом, гераклитовский поток, плотиновская эманация – возрожденные и осмысленные с позиций философии XX века. Мир Бергсона – развивающееся органическое целое, где господствуют время и жизненный порыв – условия творчества и свободы. Книга была написана почти сто лет назад, отдельные се темы (в особенности связанные с конкретными научными данными) давно стали достоянием истории, но многие высказанные в ней идеи и прежде всего сам образ живой, эволюционирующей Вселенной оказались близкими современным научным представлениям. В наши дни все большее признание получают идеи об отсутствии жесткого детерминизма не только в микро-, но и в макромире, о неустойчивости и нестабильности как фундаментальных характеристиках мироздания, о самоорганизации в природе, о многовариантности развития и необходимости учета внутренних тенденций сложно-организованных систем. В науке все сильнее осознается важность введения в разных сферах исследования представления о «стреле времени», о необратимости, эволюции. Бергсон, таким образом, еще в начале XX века предвосхитил очень важные направления дальнейшего движения науки. Не случайно глава одной из наиболее влиятельных сегодня научных школ, создатель нелинейной динамики и теории самоорганизации Илья Пригожин, не раз уже цитировавшийся нами, часто упоминал о нем при изложении своей концепции. Обсуждая вопрос о времени в науке, Пригожин и Стенгерс в работе «Время, хаос, квант» пишут, что их книгу пронизывает «дух поставленной Бергсоном проблемы», хотя они и не разделяют бергсоновской веры в интуицию как метод, способный конкурировать с научным знанием[365].