Эта мысль прозвучала в послании, направленном Вильсоном 2 апреля Американскому конгрессу и фактически означавшем объявление войны Германии (официально война была объявлена 6 апреля). Бергсон так описывает реакцию американцев на это решение: «…весь американский народ поднялся на те высоты, где наконец расположился Вильсон в своем послании. Это была почти религиозная экзальтация… Я пережил незабываемые часы. Человечество показалось мне преображенным. Главное, что обожаемая Франция, которая, если бы ее сокрушили, увлекла бы в своем падении лучшее в цивилизации, Франция, чье существование – как я чувствовал вопреки вере, которую всегда старался вселять в окружающих, – находилось под угрозой, – Франция была спасена. Это была величайшая радость моей жизни» (р. 636).

Впоследствии Бергсон неоднократно возвращался в выступлениях к этому моменту, произведшему на него чрезвычайно сильное впечатление. Вильсон с той поры приобрел в его описаниях черты едва ли не святого, Бергсон очень высоко ставил его моральные качества, а тот «почти религиозный энтузиазм», с которым американский народ, по его словам, воспринял весть о вступлении Америки в войну – не ради зашиты собственных интересов, как неоднократно подчеркивает Бергсон, а ради борьбы за общие идеалы свободы и справедливости, – потряс его до глубины души и заставил верить в способность человечества к духовному обновлению. Именно в этом факте он увидел подтверждение своей надежды на возможность «объединения растущего числа народов в общем действии, в бесконечном духовном сопротивлении»[441]. Правда, в послании Вильсона Конгрессу, отмечает Бергсон, можно было почувствовать «известную наивность, связанную главным образом с почти полным незнанием Европы и ее истории». Но, продолжает он, «без этой наивности, вкупе с огромным великодушием, Америка не вступила бы в войну. Впрочем, теперь нелегко понять, чем был тогда для американцев демократический идеал, почему они отождествляли его с волей к миру и считали, что обладают монополией на него. Спустя несколько недель я был на одной из улиц Нью-Йорка, когда огромная людская волна, выплеснувшись из центра, разнесла по всему городу весть о русской революции и о низложении царя. Это был неописуемый энтузиазм. Через несколько дней один действительно типичный американец, бывший прежде послом Соединенных Штатов в Константинополе, позвонил мне и спросил, не считаю ли я, что следует направить в Россию американскую делегацию, “чтобы объяснить русским, что такое демократия”. “Поезжайте туда, ответил я ему. Вы увидите, как вас там примут”» (р. 634).