1 мая 1946

Дома. На парад не пошел. За окном грохочут пушки. Вспоминается война и годы, когда нас тут не было.

В маленьком тесном кабинете, заваленный книгами, вещами. С уставшей мыслью, которая «напоследок» может еще проснуться. С полной ясностью, что главного люди не знают и знать не могут. Все-таки не боги.

Преходящее все. На столе миниатюра начала прошлого века. Великолепно сделанная чья-то приказчичья физиономия, лохматая, плохо бритая, с жабо. Кто он? Все забыли. Давно сгнил на кладбище. Все кончилось, «я» сделало свое дело и конец. Конец ли?

3 мая 1946

Боже мой, как все это грустно. Когда постепенно оборваны все лепесточки семьи, бога, истории и осталась плохая машина.

5 мая 1946

Здесь в синей комнате на диване привезенная из Питера картина возрожденской дамы, играющей на виолончели с амуром, держащим ноты на голове[343]. Полотно, видимо, хорошего, большого мастера. Великолепный «венецианский» колорит. От кроваво-красного через оранжевое, желтое к темно-зеленому. И музыка в картине. Сюжет для Гофмана. ‹…›

Философия? Прежняя. Случайность, бренность, ненужность. Даже отсутствие ощущения, что ты «винтик в мировой машине».

А перед глазами итальянская картина в золотой раме на синей стене, в ее красно-оранжево-зеленых тонах и с музыкальным звучанием. Красота еще держит на свете.

Пойду, вероятно, за книгами.

9 мая 1946

С ужасом читаю в «Вестнике Академии» в каждом № свои председательские, загробные речи, газетные статьи. Где же моя душа? Где мое «творчество и созерцание».

2 июня 1946

Ни на чем немыслимо сосредоточиться. А «я» только в сосредоточении. ‹…› Нужно ли кому-нибудь это «я». Или лучше еще сильнее раствориться?