3 марта 1946

Как будто бы никогда так грустно не встречал «своего», «нашего» месяца – марта. Смерть Олега наложила последнюю тупую печать на перспективы и надежды. Все равно, камень, человек, Земля, Сириус, сложные органические молекулы и нейтроны, «я» и остальное. Безучастность и страшная усталость, физическая, умственная, моральная.

Мороз, солнце, мартовский утренник, но никого нет, ни матери, ни Николая, ни Лиды, ни Александры Ивановны, и от себя самого «засохшая мумия» – машина, делающая много, но без внутренней зацепки.

22 марта 1946

Из жизни постепенно уходит научное творчество, всегда спасавшее. Остаются заседания, разговоры по вертушкам. Несносные банкеты, как вчера в Московском Совете. Словно человек среди медведей ласковых и свирепых, но медведей.

24 марта 1946

…в душе полное отсутствие стимулов к дальнейшему существованию. Даже солнце на Невском и то не спасает. Может спасти только научное творчество настоящее, а его нет. Да как же оно может быть, когда для него не остается ни минуты. Все время на людях. Чужие, механические мысли. При таких условиях «morire non duole»[340] и не за что зацепиться. И не читаю почти ничего. Не успеваю. Устаю.

29 марта 1946

Наполовину мертвец. Куда-то отлетел творческий дух живой. Отяжелел. Безразличие – космическое.

Медленная грязная, холодная весна. Город неприглядный. Год назад объяснялось войной, блокадой. Сейчас неумением. Неумение, апатия. Людям хочется растянуться на кресле и спать.

И странное чувство без дома. Ни тут, ни в Москве. И так мало своих. Олюшка да Виктор. Остальные все чужие. Так вот и обращаешься в ничто.

31 марта 1946

Без творческого заряда, с усталостью и совершенно космической безнадежностью. Сознание, материя, непонятно и безжалостно. Сознанием с физической точки зрения пора заняться.

Резко обострилось чувство временности всего: самого себя, земли, домов, дворцов, солнца. Надо избавляться от чувства консервативности – самосохранения и сохранения.

‹…› Состояние бездарно-сомнамбулическое.