Но часто поэтические цитаты употребляются Вавиловым не только «для красного словца», они вполне уместно вплетаются в авторские рассуждения. Например, 26 декабря 1915 г. Вавилов записывает строки стихотворения Пушкина «Поэт и толпа»*: «Не для житейского волненья, не для корысти, не для битв…» – и дальше вместо «Мы рождены для вдохновенья, для звуков сладких и молитв», продолжает: «…а для спокойного созерцания рожден я…» Даже некоторые «заезженные» в дневнике обороты явно несли для Вавилова особый, глубоко личный смысл, как, например, пять раз повторяющаяся в разные годы фраза «дурак ожидает ответа» – финальная строка русского перевода известного стихотворения Г. Гейне (1797–1856) «Вопросы»*.

Особая смысловая нагруженность и уместность использования характерны, разумеется, для цитат из любимых поэтов. Но очень грубый «рейтинг любимости» можно составить и просто прикинув частоту цитирования и упоминания имен поэтов.

Оказывается, что по количеству упоминаний в дневнике (не только имен поэтов, но вообще любых имен) на первом месте – вовсе не Гете (более 130 раз), а Пушкин (более 200 раз)[558].

Эпиграфами из Пушкина Вавилов начинал дневники двух лет. Эпиграф к 1913 г. – строки из стихотворения «Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит»*: «На свете счастья нет, // а есть покой и воля». Эпиграф к 1914 г. – из стихотворения «Предчувствие»*: «Сохраню ль к судьбе презренье? // Понесу ль навстречу ей // Непреклонность и терпенье // Гордой юности моей?»

Многократно с помощью Пушкина Вавилов пытался выразить свои переживания. «…мне почти 21 год и ничего не сделано. Мечты ‹…› исчезают, и „День каждый, каждую годину // Привык я думой провожать // Грядущей смерти годовщину // Меж них стараясь угадать“[559]. // Скучно, страшно и грустно. Петля внешних занятий меня запутывает с каждым днем, я барахтаюсь, хватаюсь за все и не схватываю ничего и только мой индифферентизм, лень, безволие и эстетизм держат меня на верху пучины и не дают потонуть» (29 февраля 1912). Итог прошедшего 1912 г. Вавилов подвел словами: «Я пережил свои желанья // Я разлюбил свои мечты»[560] (31 декабря 1912). «Словно для меня написано: // Ни для житейского волненья, // Ни для корысти, ни для битв // – Мы рождены для вдохновенья // Для звуков сладких и молитв[561] // В том и вся беда, что сейчас нет ни вдохновенья, ни звуков сладких, ни молитв, житейских же волнений сколько угодно» (16 октября 1915). Использовать пушкинские строки как средство самовыражения Вавилов продолжал – хотя уже и не так часто – и в поздних дневниках. «Я – президент, „но счастья нет измученной душе“[562]» (2 апреля 1947).