— Как раз в те первые дни марта «Правда» начала печатать медицинские сводки о состоянии здоровья товарища Сталина. Да, четвертого или пятого марта 1953 года. Умер он пятого. О смерти сообщили шестого марта рано утром.

— А не подумывали, что, когда вы в Германию поедете, может быть, как-то выйти на Ольгу?..

— Но зачем? Вокруг разведки немало легенд. Сейчас мы с вами одну из них опровергли. Я, проработав весь материал, предложил сдать дело Ольги Константиновны Чеховой в архив. И начальство, ознакомившись с моими выводами, согласилось.

В теннис со шпионом

В теннис со шпионом

Это может случиться с каждым. Особенно с работающим за границей. Случилось и со мной. Человек, которого я знал лет пять, оказался английским шпионом.

Даже среди выхоленных дипломатов нашего посольства в Париже он отличался особой элегантностью. Всегда в модном костюме, казалось, только что умелыми руками выглаженном. Ботинки, а не какие-то, даже летом, сандалики, и обязательно до блеска начищенные. Спортивная фигура скрывала груз наваливающегося полтинника. Да и держал он себя в потрясающей форме, регулярно выкраивая время, несмотря на многотрудные (и никто даже не мог представить, насколько разнообразные) обязанности, на любимый теннис.

Игроком был классным. Уверенная подача, что редко бывает у любителей, легкие передвижения по корту. Удары не слишком сильные, зато обводящие, летящие точно в цель, им заранее намеченную. С таким «ватником», как я, ему и делать было нечего. Но он терпеливо встречал неравное ему по классу присутствие и в знак джентльменства, как это принято у хороших игроков, с незаметной деликатностью позволял брать по гейму в сете, чтобы уж совсем не гвоздить позорным 0:6.

Когда в Париж приехал наш общий друг по теннису с капризной молодой женой и двумя маленькими детьми, тогда еще не обремененный высокими постами, он тактично разделил наши обязанности. Сам встречал, провожал в аэропорт, гоняя туда со своими дипломатическими номерами. Заказал гостиницу, сбросив на меня лишь мелкие повседневные заботы о товарище.

В нашей колонии он был не то что любим, но уж точно уважаем. Ни с кем ни панибратства, ни общих, что тоже сближает, пьянок. Ровные отношения, взвешенный взгляд на происходящие в СССР в эпоху слома перемены. Лишь однажды после партийного собрания, которое в целях глубочайшей и известной всему миру конспирации называлось профсоюзным, подошел ко мне с рукопожатием. Понравилось, что я предложил не бежать впереди паровоза, отдавая симпатии и голоса бывшему секретарю Свердловского обкома товарищу Ельцину, известному тогда разве что сносом исторического дома Ипатьева, куда поместили семью императора Николая II. А он, когда многие загранслужащие в знак вдруг проснувшегося протеста выходили из КПСС, вообще высказался за строгую партийную линию. Да, явный ортодокс.