Некрасов, публично ответивший Межевичу, опроверг клевету против себя – частного лица. И одновременно он в своем печатном выступлении создал новый образ себя – литератора. В статьях первой и второй «Взгляд на главнейшие явления русской литературы в 1843 году» Некрасов упоминает «Литературную тлю»: в первой статье пользуется этим названием как именем нарицательным (XI-1: 140), во второй – называет ее в числе «лучших повестей», «явившихся» «в журналах» 1843 г. (XI-1: 158). Тем самым, с одной стороны, он отводит от себя репутацию «тли» (напротив, «тлю» он видит в своих оппонентах, которым возражает); с другой стороны – он участвует в литературной игре, подавая реплику за репликой, как актер на сцене. Некрасов-литератор вступает в полемический полилог с журнально-газетным миром и анонимно, и под псевдонимом, и под собственным именем, подобно тому, как меняет маски некрасовский «актер» (герой одноименного водевиля) или как театральная публика вызывает на сцену автора водевиля Перепельского, и перед публикой раскланивается Некрасов.

Литературный скандал используется Сенковским как коммерческий прием: компрометация конкурента, перехват занимательной литературной продукции, занимательность самого процесса скандала, привлекающего определенный процент читателя и покупателя. Сходным образом действует Межевич, хотя в его действиях можно видеть большую долю личной уязвленности и стремления к компенсации. Но в действиях Некрасова видится и другой мотив. Его тексты, как и поведенческая модель, «работают» на формирование поэтики жанра и ее популяризацию.

Репутация, наряду с литературным (театральным) бытом, выстраивается и одновременно является предметом полемики и читательского (зрительского) внимания. В выстраивании репутации участвуют и ее носитель, и общество. В качестве «строительного материала» актуализируются определенные жанровые формы. Прибавим, что неотъемлемой частью любой репутации становятся бытовые слухи и сплетни (не являющиеся явлением литературы), а их характерной чертой является преувеличение. Это свойство синонимично карикатуре как в бытовом, так и в специальном значении, и в данном случае некая часть этой нелитературной составляющей усваивается художественной тканью, питая образ.

В критике такое решение могло восприниматься как эстетическая подмена, суррогат, недостойное внимание к «дрязгам», «быту», мелкому самолюбию, а самореклама – практически как прямая продажа себя. Подобное отношение было у П. А. Плетнева.

Но если отвлечься от соображений повседневной этики и построения репутации и рассмотреть явление с точки зрения перспективы формирования жанров и родов литературы, то закономерность усиления личного начала на публичном пространстве будет выглядеть более очевидной. Узнаваемая личность и элемент фактической достоверности были востребованы жанрами фельетона и карикатуры[717], получившими широкую популярность. Их востребованность также подтверждается популярностью памфлетного, публицистического начала в прозе, поэзии, изобразительном и театральном искусстве и критике. И если покупка книжных новинок или подписка на издание может быть до какой-то степени отнесена на счет рекламы, то зрительское внимание к водевилям, в которых герои напоминали конкретных людей, возможно, сидящих в этот час в ложе или креслах, не исчерпывалось минутой покупки билета, а удерживалось на протяжении спектакля. При этом зрительское восприятие более непосредственно, чем читательское: зрители аплодируют не анонсу в газете, не цене билета, а игре актера и репризе автора здесь и сейчас.