Отметим, что отзыв Кони о «Театрале» содержит косвенную критическую оценку «Статеек в стихах, без картинок» и поэтических достоинств Некрасова: можно заключить, что в стихах Белопяткина (псевдоним Некрасова) нет смысла, так же как в стихах его подражателя. Оценка лаконична и полемична по отношению к авторецензии Некрасова.

За оценкой Кони последовал ответ. В апреле-мае Некрасов готовит 2-й том «Статеек в стихах». Он приглашает к участию В. Р. Зотова, который пишет философическую сказку в стихах «Жизнь и люди»[712]. В монологе одного из персонажей сказки, Сочинителя, отразилась история взаимоотношений Некрасова и Кони. Книжка вышла в свет в середине июня[713].

А уже 3 июля в № 7 «Библиотеки для чтения» выходит рецензия на 2-й том Барона Брамбеуса (О. И. Сенковского). В рецензии Сенковский представляет читателю сказку «Жизнь и люди» как принадлежащую Ф. А. Белопяткину (то есть Некрасову, а не Зотову), и Белопяткин же произносит монолог Сочинителя. Таким образом, Сенковский поясняет широкому читателю, что Сочинитель есть Белопяткин, то есть Некрасов, а рассказ о взаимоотношениях Некрасова и Кони, в таком освещении, звучит от лица одного из участников[714].

Б. В. Мельгунов рассматривает этот прием Сенковского как ход против издания-конкурента – «Литературной газеты» Кони (Летопись I: 136)[715]. Принимая такую интерпретацию, в аспекте анализа литературного процесса (за рамками экономических соображений конкурентов) мы можем говорить только об установке на литературный скандал. Здесь мы будем едины во мнении с современниками Сенковского. Следовательно, суждение, формально являющееся литературной критикой (литератор говорит о литераторе и литературном произведении), фактически является публицистическим, и объектом является литературная репутация и «закулисные» межличностные отношения.

Признавая обоснованность вывода Б. В. Мельгунова, я вижу дополнительное значение приема Сенковского. Оно раскрывается в сопоставлении с осмысленными действиями Некрасова.

В публичном ответе Межевичу, сделанном в апреле 1841 г., Некрасов открыто возразил на печатные обвинения и домыслы. Помимо «политического» и чисто публицистического звучания, это выступление имело литературное значение. Литератор, его характер и судьба, сюжет и интриги этой судьбы все очевиднее обретали значение эстетического объекта, предмета литературного повествования и театрального представления. Образно говоря, «закулисная сторона» оборачивалась к публике и обретала статус зрелища, что воспринималось как нарушение границ приватной сферы, явление, пограничное со скандалом[716]. Но одновременно злободневность, события, происходящие в настоящий момент с реальными людьми, обретали грань художественной отстраненности. Герой события осознавал себя героем художественного произведения и в то же время понимал зазор между собой – частным человеком, прототипом художественного произведения и литературным (сценическим) персонажем.