Дон Педро отвечал на жалобы Глинки по поводу полноты:
— Мало двигаешься, Мигель, да хорошо кушаешь. Вот и растолстели, мсье.
Только дону Педро позволялся такой фамильярно-саркастический тон. В письмах Шестаковой, которой Глинка писал регулярно, испанец часто делал юмористические добавления: «Сударыня, Ваш дорогой брат Мишель как раз входит ко мне в комнату, в халате и с тюрбаном на голове (он только что принял ванну), и, весьма церемонно подавая письмо, говорит мне: „Сударь, пожалуйста, подпишите и приложите печать, а если Вы меня ослушаетесь, то будете оштрафованы“. Затем он уходит, оставив мне только время и крохотный кусочек места для того, чтоб сердечнейшим образом приветствовать Вас»[613].
Глинка считал теперь своего компаньона трудным человеком, в особенности когда с ним случались приступы болезни. «Он деликатности не имел, не имеет и не будет никогда иметь никакого понятия», — писал он в сердцах сестре[614].
В каждом письме Глинка, невольно проехавший через всю Францию, в очередной раз утверждал, что именно Париж идеальный для него город. Он называл его удивительным во всех отношениях, особенно в плане интеллектуальных развлечений. Лувр считал «чудом», в нем скульптуры и картины Паоло Веронезе — «непостижимой красоты», Рафаэль, Тициан, Пуссен, собрание античных скульптур с Венерой Милосской восхищали его. Он восторгался, что в Париже каждый желающий может изучить историю живописи, не выходя из этой галереи, только по ее экспонатам. Глинка подчеркивал, что его поразил масштаб луврской коллекции. Многие интеллектуальные развлечения — музеи, библиотеки, образовательные курсы, лекции в Сорбонне, в Коллеж-де-Франс и заседания Академии наук — можно посещать бесплатно и без сословных ограничений. Подобное было бы невозможно в России. Этим воспользовался дон Педро, посещая с ноября бесплатные курсы английского языка и курсы французского для его усовершенствования. Он мечтал стать истинным французом. «Древностей исторических не изучить и в год»[615], — подводил итог своим занятиям Глинка.
Теперь науки его занимали больше, чем театры. Причиной охлаждения к оперной жизни были привычки парижан — они «нещадно» душатся, жаловался русский композитор. Во время представлений зал не проветривается, духота доводила его чуть не до обмороков. К тому же главными кумирами театров стали Этьен Мегюль и Даниэль Обер, о которых Глинка отзывался довольно прохладно.
Из развлечений он посещал только те, которые проходили под открытым небом — здесь «трафляются (встречаются. —