Жизнь в Париже располагала к творчеству. Он заказал большой партитурной бумаги и начал сочинять симфонию под названием «Украинская» по мотивам повести Гоголя «Тарас Бульба» (в воспоминаниях друзей фигурировали и другие названия — «Тарас Бульба» или «Казацкая» симфония). Очевидно, что он задумал программную симфонию, по аналогии с «Фантастической» симфонией Берлиоза. Современники вспоминали, что слышали отрывки из нее еще в Варшаве: тогда он импровизировал некоторые части Дубровскому и молодому Энгельгардту. Последний, обладая хорошим музыкальным слухом, впоследствии записал их по памяти[617].
В музыкальных импровизациях, которые, как и прежде, предваряли законченный замысел, он размышлял то об украинской степи, где вьется ковыль, то о Запорожской Сечи, то представлял себе еврея Янкеля из повести Гоголя, «смелыми и оригинальными звуками» рисуя характер еврейской музыки[618]. По-видимому, жанр симфонии не давал ему покоя. На него повлияло и письмо Одоевского, написанное ему 21 октября 1851 года. Друг указывал, что его «Арагонская хота» хоть и хороша, но у него вышло слишком короткое сочинение, которому не хватает развития и более обстоятельного продолжения. Он по-дружески его журил: «Прекрасно, как все, что выходит из-под твоего ленивого пера, ибо ты ленишься — из рук вон. Право, грех. От этого у тебя выходят прелестные карапузики, голова, туловище — чудо, а ножки приказали кланяться»[619]. Слушатель, считал Одоевский, не успевает насладиться и «распробовать на вкус» все музыкальные пикантности. «Если в тебе Еспаньолизы все гомозятся, — отчего бы не написать Испанскую симфонию — где напр[имер], Jota aragonese („Арагонская хота“. —
Глинка работал над первой и второй частями, но вскоре ему стало казаться, что в новой музыке нет главного — оригинальности. Как он вспоминал, «не будучи в силах или расположении выбиться из немецкой колеи в развитии, бросил начатый труд»[621]. Очевидно, Глинка расстраивался над неудачным сочинением, злился и вслух обсуждал свой провал. Дон Педро, услышав гневные слова Глинки, предложил сжечь партитуру. Автор в сердцах согласился. Дон Педро, нисколько не смущаясь, кинул рукопись в огонь. Позже во время написания «Записок» маэстро сожалел о содеянном и даже на полях автографа ругал своего компаньона.
Как оказалось, рукописи горят…
Еще один биографический ход, сближающий судьбы Глинки и Гоголя, который сжег второй том «Мертвых душ».
Когда с сочинением было покончено, Глинка искал утешение в произведениях эпохи Античности. По утрам топился камин в зале, он много читал. По совету Анри Мериме, который «втянул меня в древних греков»[622], композитор прочел «Илиаду» и «Одиссею» Гомера во французском переводе, принялся за Софокла. Он делился впечатлениями: «…утешаюсь, их, т. е. этих господ, обкрали более, чем меня»[623]. Популярность его собственной музыки и неизбежные заимствования казались ему чем-то обидным. Если бы Глинка знал, что в 1860-е годы его музыка станет моделью, образцом для подражания…