Глинка искренне переживал неудачу с оперой, к тому же его покинул прежний компаньон и не с кем было скрасить свое разочарование музыкальными импровизациями. Сразу после празднования дня рождения композитора 20 мая 1855 года дон Педро перебрался в Париж[692]. Их отношения пришли к логическому завершению — Педро стал слишком независимым и позволял себе большие вольности по отношению к постаревшему барину. Глинка расставался с ним сдержанно, но, очевидно, в душе осталась обида на него. Позже, в 1856 году, он назовет его «свиньей». Однако это не мешало ему подарить Педро партитуры двух своих испанских увертюр и русского скерцо «Камаринская» с дарственными надписями^{522}.

Он сообщал в конце ноября преданному другу Энгельгардту: «Двумужница давно уже прекратилась. Поэт мой, посещавший меня в продолжение лета два раза в неделю, пропал в августе, и, как водится в Питере, начал распускать по городу нелепые толки обо мне»[693]. С горечью он делился своими выводами: «А что опера прекратилась, я рад, 1^е потому, что мудрено и почти невозможно писать опер в русском роде, не заимствовав хоть характеру у моей старухи (так он теперь называл „Жизнь за царя“. — Е. Л.), 2^е не надобно слепить глаз, ибо вижу плохо, и 3^е в случае успеха мне бы пришлось оставаться долее необходимого в этом ненавистном Петербурге». Он «упал духом» и уточняет на французском, что он demoralisé, в нем осталось одно только желание — уехать[694]. «Жду весны, чтоб удрать куда-нибудь отсюда. Лучше бы было, однако же, если бы можно мне ехать в Берлин и Италию»[695]. Но прежде хотелось навестить Варшаву. О своих планах он рассказывал давнему другу Константину Булгакову, живущему сейчас в Москве. С июня 1855 года он с ним активно переписывался, сохраняя прежний саркастический тон и перебрасываясь остротами. В Варшаве, рассказывал композитор, можно найти хорошенькую няню, украшающую быт стареющих мужчин[696], а потом уже можно ехать к Дену заниматься. В ответ Булгаков писал, что Глинка все-таки счастливый человек, несмотря на его болячки. Вот он сам уже не может ходить, прикован к инвалидному креслу и оттого единственным его утешением являются музыка и игра на фортепиано. О нем вспоминал журналист Михаил Иванович Пыляев: «Видеть этого оригинала можно было часа в три или четыре — это было его самое показное время, к которому он успевал отмыть себя и приодеть от полуночного пьянства. Он жил в одной просторной комнате с прекрасным роялем и весьма незатейливой мебелью. На двухколесном кресле сидел он, свесив неподвижные, тщательно обутые в полосатые чулки и лаковые башмаки ноги, бодрый на вид, одетый с некоторым щегольством. Он днем по большей части играл на рояле в четыре руки с проживающим у него музыкантом и то и дело прикладывался к графинчику, стоявшему у него в шкапчике. Играл он довольно хорошо и вдохновенно; нередко музыка вызывала обильные слезы у нервнобольного Булгакова»[697]. Глинка сочувствовал этому некогда блестящему аристократу, известному острослову и посылал ему автографы своих сочинений, чтобы утешить его хотя бы на время. А в ответ этот чувствительный сорокалетний мужчина отправлял ему посылку с московскими сайками, которые Глинка любил.