Глинка делился с друзьями творческими планами, которые возникли из его новых увлечений. Он мечтал «дельно поработать с Деном над древними церковными тонами (Kirchen — Tonarten)»[698]. Вот что его теперь действительно увлекало.
Поворот к церковной музыке
Поворот к церковной музыке
Долгое время в биографиях Глинки практически мимоходом упоминалось о его религиозных произведениях. Однако в последние годы жизни он погрузился в эту область творчества глубоко и всепоглощающе. Именно духовную музыку можно считать основой «позднего стиля» композитора: в ней сошлись и его философское понимание древней литературы и искусства, и музыкальные интересы, обращенные к старинной музыке, и новые композиторские задачи, открывающие перспективу развития.
В 1850-е годы к композитору в Эртелев переулок часто приходил племянник Владимир Стунеев, сын сестры Маши.
Он вспоминал, что однажды Глинка обнял его и подвел к роялю:
— Володя, ты пел в церковном хоре. Я знаю. В Смольном при твоем отце был хор певчих. Я помню, пели концерты, пели и ирмосы греческого напева[699] (старинные греческие песнопения, дающие мелодико-гармоническую основу для последующих строф. —
Володя ответил однозначно:
— Тихое пение старинного греческого напева.
Ответ милого племянника, который отличался во времена детства бойкостью, активностью и умом, понравился композитору.
Он сел за рояль и взял аккорды своей «Херувимской», написанной давно. А потом для сравнения стал наигрывать отрывки из концертов Бортнянского.
— Бортнянский был итальянцем, Львов — немец, похвальнее же мне быть русским[700].
В его глазах появились слезы.
Он сказал Володе:
— Когда я сочиняю духовную музыку, я чувствую, что я весь в Боге[701].
Очевидно, что интерес к церковной музыке был, в том числе, связан с сильным воздействием на Глинку епископа Игнатия, в миру Дмитрия Александровича Брянчанинова[702] (1807–1867), с которым он общался с августа 1855 года. Известный богослов и проповедник, знакомый со многими литераторами и художниками, например Карлом Брюлловым, с 1834 года он был настоятелем Свято-Троицкой Сергиевой приморской мужской пустыни, расположенной на берегу Финского залива, рядом с Петербургом{523}. Епископ, при котором пустынь вступила в пору расцвета, занимался не только обустройством храмов и хозяйством монастыря, но и проявлял особое внимание богослужебному пению и голосам поющих, чем заинтересовал Глинку. Обладающий обширными знаниями и многочисленными талантами, он считал, что богослужение должно совершаться по старинному образцу, а потому заботился о сохранении древних одноголосных песнопений, которые могли бы быть переложены для его хора в соответствии с их первоначальным звучанием.