Гроб с телом композитора прибыл в Россию 22 мая/3 июня, через два дня после его дня рождения. Композитору исполнилось бы 53 года.

24 мая (по старому стилю) состоялось перезахоронение гроба на русской земле на Тихвинском кладбище Александро-Невской лавры в Санкт-Петербурге. Берлинский гроб, по воспоминаниям Шестаковой, был очень мрачным, большим, безо всяких украшений. Она распорядилась обить его золотым глазетом, то есть разновидностью парчи. Вместе с Осипом Петровым, любимым певцом композитора, они украшали церковь цветами, готовясь к траурной церемонии прощания.

Сразу после этих событий вокруг смерти и похорон Глинки возникли слухи и домыслы. Казалось, вполне предсказуемо, что столь болезненный человек — об этом было известно всем его друзьям — мог неожиданно скончаться. Но этот довод не убеждал. Искали какую-то тайну. Похожим образом складывалась ситуация вокруг смерти Гоголя, о чем, например, свидетельствует письмо Ивана Сергеевича Тургенева Ивану Сергеевичу Аксакову: «Эта страшная смерть — историческое событие — понятна не сразу; это тайна, тяжелая, грозная тайна — надо стараться ее разгадать… Трагическая судьба России отражается на тех из русских, кои ближе других стоят к ее недрам»[773]. Видимо, схожее ощущение возникло и у близких Глинки.

Позже Зигфрид Ден, много сделавший для Глинки и не потребовавший помощи от российских чиновников во время берлинских похорон, был обвинен многими друзьями и родственниками композитора. Кукольник порицал Дена за выбор кладбища, казавшегося ему второразрядным, не соответствующим статусу умершего. Его обвиняли в скромности обряда и особенно — в скромности похоронных атрибутов — гроба, который, как вспоминал с горечью Энгельгардт, присутствующий при вскрытии, чуть ли не разваливался на отдельные доски. Правда, Людмила Шестакова не сообщала, что гроб был ветхим, она упоминала цвет — темный, почти черный, что еще более усугубляло тяжелое впечатление. «Тело Глинки было не в платье, но в белом холстяном саване» и «не было набальзамировано»[774], — сообщал Энгельгардт. Все это, по мнению друзей, не соответствовало тем последним почестям, которые должен был получить русский дворянин, а тем более национальный гений. Но сам же Энгельгардт упоминал в воспоминаниях, что не решился взглянуть на лицо композитора. Так что сообщаемые им сведения могли быть «искажены» болезненно переживаемыми эмоциями. Саван, о котором упоминал друг композитора, мог являться белым полотном, которым в протестантизме укрывают тело почившего. Скромность похорон свойственна в целом этой конфессии, к которой принадлежал и Ден. Шестакова винила берлинского друга в том, что тот вовремя не сообщил о сложной ситуации…