На следующем сеансе я спросил, можно ли мне прилечь.

Она улыбнулась. Мне было интересно, когда ты спросишь.

Я растянулся на зелёном диване, засунул подушку под шею.

Я говорил о физических и эмоциональных страданиях. Паника, тревога. Пот.

Давно это у тебя?

Уже 2 или 3 года. Раньше было намного хуже.

Я рассказал ей о разговоре с Кресс. Во время лыжного отдыха. Пробка вылетает из бутылки, эмоции шипят повсюду. Тогда я немного заплакал... но этого было недостаточно. Мне нужно было больше плакать. А я не мог.

Зашла речь о глубокой ярости, якобы спусковом крючке прежде всего из-за преследований. Я описал сцену с Мег на кухне.

Я покачал головой.

Я рассказал о своей семье. Па и Вилли. Камилла. Я часто останавливался на полуслове от звука прохожих за окном. Если бы они когда-нибудь знали. Принц Гарри там повествует о своей семье. Своих проблемах. О, газеты были бы в экстазе.

Что привело нас к теме прессы. Более ясная тема. Я позволил себе распространяться. Мои соотечественники и соотечественницы, сказал я, выказывают такое презрение, такое гнусное неуважение к женщине, которую я люблю. Конечно, пресса была жестока со мной на протяжении многих лет, но это другое. Я родился в этом. И иногда я сам напрашивался на это.

Но эта женщина ничего не сделала, чтобы заслужить такую жестокость.

И всякий раз, когда я жалуюсь на это, тайком или в открытую, все закатывают глаза. Все говорят, что я хныкаю, что я только притворяюсь, что хочу уединения, что Мег тоже притворяется. О, её преследуют, не так ли? Ну-ну, не надо так беспокоиться! С ней всё будет в порядке, она актриса, она привыкла к папарацци и даже хочет их.

Но никто этого не хотел. Никто не мог к этому привыкнуть. Все те, кто закатывает глаза, не смогли бы выдержать и десяти минут. У Мег впервые в жизни были панические атаки. Недавно она получила сообщение от совершенно незнакомого человека, который знал её адрес в Торонто и обещал всадить пулю ей в голову.

Психолог сказала, что я разозлился.