Журнальные враги поэта, в частности Булгарин, воспользовались генеалогическими предрассудками Пушкина, как лишним поводом для нападок на него. Они больно задели его самолюбие, напечатав публично, что его предок по женской линии арап Ганнибал был куплен Петром Великим как простой невольник, – факт нелестный с точки зрения дворянской спеси. Пушкин пришел в ярость; он входил даже в объяснения с царем по поводу этого близкого его сердцу предмета. В поэтических своих произведениях Пушкин азартно защищал свое родовое достоинство, серьезно считая национальным несчастьем упадок старых боярских родов:
Поэт от общих рассуждений переходил к яростным контратакам, разбавленным желчью и едкой колкостью показного самоуничижения:
Любопытно, однако, что в реакционном деле защиты геральдических предрассудков Пушкиным оказывается прогрессивная оборотная сторона: сатирическое обличение господствующих, защита личной чести, «общечеловеческой», а не сословной. Аристократический предрассудок превращался в сатирическое обличие правящей знати, в среду которой открывали дорогу не государственные или военные доблести, а краса собственных заслуг (каковы эти «собственные заслуги» мы знаем из истории возвышения фаворитов Екатерины II), звезда двоюродного дяди, приглашение на бал во влиятельный дом, где можно было снискать протекцию, соответствующее число раз согнув дугой спину перед хозяином. Пушкин с гордостью и чувством собственного превосходства излагал эпизоды непокорства и протеста из истории своих предков:
Некоторые пушкиноведы геральдическими предрассудками поэта определяют социальную природу его творчества. Бессмертные создания Пушкина они выдают за художественное выражение идеологии деградирующей аристократии, отдельные представители которой вынуждены были профессионализироваться, то есть находить средства к существованию собственным трудом, трудом писателя-профессионала, как это имело место у самого Пушкина. Такое определение социального смысла наследия Пушкина не выдерживает никакой критики. Оно придает огромному историческому явлению творчества Пушкина частное, чуть что не единичное значение: так ли уже много было этих профессионализировавшихся аристократов, чтобы они могли сыграть каузальную роль для объяснения классового смысла творчества величайшего русского поэта? Ошибка, совершаемая подобными исследователями с точки зрения марксизма, уж очень элементарна: она сводится к отожествлению мнения исторического деятеля о себе с его исторической классовой ролью, в то время как Маркс прямо указывает, что как нельзя в частной жизни судить об отдельном человеке на основании того, что он о себе думает, так и нельзя о крупных исторических явлениях судить по их самосознанию. К Пушкину правило Маркса тем более применимо, что он выступал не только с защитой аристократических предрассудков. Несмотря на выпады против демократического взгляда на вещи, миросозерцание поэта подвергалось влияниям представлений о демократическом равенстве, о личной значив-мости как главном моменте оценки людей. Защищаясь от Булгарина, Пушкин огрел его эпиграммой, в которой осмеял его не за происхождение, а за роль шпиона Третьего отделения и за бездарность:
В прозаическом «Разговоре» Пушкин, преодолевая родовые предрассудки, проводит точку зрения всесословности литературы, независимости литературного достоинства от сословного признака: «…никогда я не видал в «Литературной газете» ни дворянской спеси, ни гонения на прочие сословия. Дворяне ли: барон Дельвиг, князь Вяземский, Пушкин, Баратынский и пр.? Мне до того и дела нет. Они об этом не толкуют. Заступясь за грамотное купечество, в лице г-на Полевого, они сделали хорошо; заступясь ныне за просвещенное дворянство, они сделали еще лучше». Признак просвещения как главного достоинства, заслуживающего защиты и похвалы, выражен здесь очень ясно. Со всей страстью защищая дворянский принцип гордости предками, Пушкин делает весьма знаменательные оговорки: «Конечно, есть достоинство выше знатности рода, именно: достоинство личное… имена Минина и Ломоносова вдвоем перевесят, может быть, все наши старинные родословные, но неужто потомству их смешно было бы гордиться сими именами. («Опыт отражения некоторых нелитературных обвинений».) Гордость именами Минина и Ломоносова, даже у их потомков, есть уже явление иного рода, чем гордость шестисотлетним дворянством: это гордость заслугами близкого человека, а не древностью рода. Пушкин, личное начало ценивший выше, чем все блага феодально-чиновной иерархии, не мог не оговорить, что заслуги личности выше древности рода, а благородство личности Пушкин никогда не связывал с «благородством» крови. В «Дубровском» Маша, воспитанная в аристократических предрассудках, считавшая учителя чем-то вроде слуги или мастерового, а всех вместе не вполне людьми, убеждается, «что храбрость и гордое самолюбие не исключительно принадлежат одному сословию». Все это с неопровержимой силой показывает, что сведение содержания конфликта Пушкина с действительностью к конфликту ущемленного аристократа с торжествующими parvenus – выскочками: – плоско и ничего не объясняет. Нет, содержание губительных противоречий, перекрестившихся в Пушкине, – это противоречие гуманности, человечности, естественности, равенства с деспотическим, чиновничье – иерархическим и крепостническим строем, игнорировавшим достоинство1 человека, не связанное с знатностью и богатством. Только всеобщее, исторически чрезвычайно важное содержание пушкинского конфликта с действительностью объясняет трагический характер его и его роковой исход. Противоречие, в какое попал Пушкин, нельзя было решить только для себя, только в пределах своего круга. Сколько раз Пушкин пытался замкнуться в узкий круг своих друзей, в свой дом, чтобы отсидеться там среди сочувствующих и понимающих, близких себе людей от угнетавшей его грозной действительности. Попытки Пушкина ни к чему не приводили. И не только потому, что Николай I не отпускал его из Петербурга, от двора, не давал ему отставки.
Законам истории, законам общественной жизни нельзя сказать: ваша власть простирается только досюда, а дальше идет моя независимая от вас область. Круг самых дорогих друзей Пушкина был разбит после-декабрьским правительственным террором. Иные из близких ему людей в качестве преуспевших сановников сами оказались активными душителями просвещения и врагами гуманности. Другие друзья, с которыми Пушкин был связан после 14 декабря 1825 года, из благожелательности к поэту, из дружбы к нему, оберегая его, глушили его свободолюбие, оригинальные и сильные черты его гения. Они сами – из субъективно лучших побуждений – были звеньями той цепи, которая держала Пушкина на привязи к двору и свету. О Карамзине сам поэт говорил, что он под конец был ему чужд. (Переписка, том II, стр. 220.) Жуковский приглаживал произведения поэта, вытравляя из них все, что не могло понравиться Николаю. В стихотворении «Памятник», напечатанном в редакции Жуковского, была выкинута строка: «что в мой жестокий век прославил я свободу». В «Медном всаднике» он заменил слова «пред горделивым истуканом» (относящиеся к статуе Петра Великого) квасным патриотическим выражением «пред дивным русским великаном». Он выкинул из поэмы Пушкина все строки, в которых выражен был бунт Евгения против Петра, чем лишил поэму ее идейного смысла, неприемлемого для Николая и господствующего общества.
Наконец, власть света, придворно-дворянского общества и его законов оплетала Пушкина через посредство его семейной жизни. Через кругозор и интересы Натальи Николаевны Гончаровой-Пушкиной она входила внутрь его дома. Уйти от враждебной действительности некуда было. Если бы даже Пушкину удалось уехать в деревню, в другой город, – все равно оковы звенели бы на ногах поэта. Оставалось только попытаться разорвать цепь. Пушкин и сделал это в своеобразной форме, вызвав на смертный поединок Дантеса. Но цепь была сильнее усилий Пушкина, разорвать ее для него было невозможно, – в стремлении к освобождению он мог только погибнуть.
Идеологическое содержание конфликта поэзии и жизни Пушкина с действительностью мы установили. Теперь мы можем приступить к изучению классового смысла этого конфликта.
Социальный смысл конфликта Пушкина с действительностью
Противоречия творчества Пушкина не случайны. Они – преломление или даже прямое отражение противоречий, существовавших в действительности. К творчеству Пушкина методологически применимо положение Ленина, сформулированное им при анализе творчества Льва Толстого: «Противоречия во взглядах Толстого – не противоречия его только личной мысли, а отражение тех в высшей степени сложных, противоречивых условий социальных влияний, исторических традиций, которые определяли психологию различных классов и различных слоев русского общества в пореформенную, но дореволюционную эпоху». (Ленин, том XIV, стр. 402.) Чтобы не сделать ошибок при применении этого необычайно важного положения Ленина для оценки творчества Пушкина, необходимо учесть разницу эпох, в которых жили оба гениальных писателя, о которых идет речь. Эпоха Толстого – это «эпоха после 1861 и до 1905 гг.» (Ленин, том XV, стр. 100.) Пушкин же жил в эпоху еще менее зрелых классовых взаимоотношений, он умер задолго до начала реформ 60-х годов. Главная часть его жизни приходится на период после 14 декабря 1825 года; свои самые зрелые произведения Пушкин создавал в обстановке реакции, после неудачной революции декабристов, когда политическое оформление и осознание социальных противоречий было чрезвычайно затруднено. Этим и объясняется, что многие уже существовавшие конфликты действительности находили отражение в творчестве Пушкина не в прямой форме, а в отвлеченной или косвенной, часто так, что трудно сразу заметить соответствие между тематикой и характером его произведений и социальными причинами, их породившими. Только методом марксизма можно проследить сложную зависимость творчества Пушкина от народившихся уже, но еще недостаточно развитых социальных противоречий.