Лучший разбор творчества Пушкина до сих пор принадлежит Белинскому. Белинский к концу жизни подошел к пониманию значения классов и классовой борьбы в истории, но только подошел. Поэтому Белинский свой социальный анализ творчества Пушкина не мог провести до конца и последовательно. Главнейшей чертой творчества Пушкина Белинский считал его художественное совершенство. Историческое назначение Пушкина как поэта заключалось, по мнению Белинского, в том, чтобы «завоевать, усвоить навсегда русской земле поэзию как искусство, так, чтобы русская поэзия имела потом возможность быть выражением’ всякого направления, всякого созерцания, не боясь перестать быть поэзиею и перейти в рифмованную прозу, поэтому Пушкин должен был явиться исключительно художником». (Белинский, том XI, стр. 378.) Гений Пушкина проявился, полагал Белинский, прежде всего в форме, а не в мысли. Эстетическое совершенство составляет пафос поэзии Пушкина в отличие от других перворазрядных гениев, у которых собственно поэтическая сила отступает на задний план перед содержанием, перед философской идеей.

«Читая Гомера, – развивает Белинский свою точку зрения, – вы видите возможную полноту художественного совершенства; но она не поглощает всего вашего внимания; не ей исключительно удивляетесь вы: вас более всего поражает и занимает разлитое в поэзии Гомера древнеэллинское миросозерцание и самый этот древнеэллинский мир. Вы на Олимпе среди богов, вы в битвах среди героев; вы очарованы этой благородною простотою, этой изящною патриархальностью героического века народа, некогда представлявшего в лице своем целое человечество; но поэт остается у вас как бы в стороне, и его художество вам кажется чем-то уже необходимо-принадлежащим к поэме, и потому вам как будто не приходит в голову остановиться на нем и подивиться ему. В Шекспире вас тоже останавливает прежде всего не художник, а глубокий сердцевед, мирообъемлющий созерцатель; художество же в нем как будто признается вами без всяких слов и объяснений. Так, рассуждая о великом математике, указывают на его заслуги науке, не говоря об удивительной силе его способности соображать и комбинировать до бесконечности предметы. В поэзии Байрона прежде всего обоймет вашу душу ужасом удивления колоссальная личность поэта, титаническая смелость и гордость его чувств и мыслей. В поэзии Гёте перед вами выступает поэтически-созерцательный мыслитель, могучий царь и властелин внутреннего мира души человека. В поэзии Шиллера вы преклонитесь с любовью и благоговением перед трибуном человечества, провозвестником гуманности, страстным поклонником всего высокого и нравственно-прекрасного. В Пушкине, напротив, прежде всего увидите художника, вооруженного всеми чарами поэзии, призванного для искусства как для искусства, исполненного любви, интереса ко всему эстетически-прекрасному, любящего все и потому терпимого ко всему. Отсюда все достоинства, все недостатки его поэзии, – и если вы будете рассматривать его с этой точки, то с удвоенною полнотою насладитесь его достоинствами и оправдаете его недостатки как необходимое следствие, как оборотную сторону его же достоинств…

Призвание Пушкина объясняется историею нашей литературы. Русская поэзия – пересадок, а не туземный плод. Всякая поэзия должна быть выражением жизни, в обширном значении этого слова, обнимающего собою весь мир, физический и нравственный. До этого ее может довести только мысль. Но чтобы быть выражением жизни, поэзия прежде всего должна быть поэзией». (Белинский, том XI, стр. 376–377.)

Этой точки зрения Белинский придерживается на всем протяжении своих статей о Пушкине. Он неоднократно повторяет, «что непосредственно-творческий элемент в Пушкине был несравненно сильнее мыслительного, сознательного элемента». (Том XII, стр. 29.) И весь цикл статей о Пушкине заключается тем же аккордом.

«Пушкин был по преимуществу поэт, художниц и больше ничем не мог быть по своей натуре. Он дал нам поэзию как искусство, как художество. И потому он навсегда останется великим, образцовым мастером поэзии, учителем искусства». (Том XII, стр. 218.)

Плакат 1949 год – 150 лет со дня рождения Пушкина.

Дружба народов – и любовь к поэту

В высокой оценке формальных достоинств поэзии Пушкина Белинский совершенно прав. И через сто лет после смерти Пушкин в этом отношении непревзойденный образец, недосягаемый мастер. И в мировой поэзии Пушкину здесь принадлежит одно из самых первых мест. Пушкин дал как бы норму искусства; законы гармонии поэзии и прозы были постигнуты им в совершенстве. Не пройдя через изучение Пушкина, нельзя понять ни природы, ни истории литературы как искусства. (Речь идет, разумеется, о русской литературе.) Однако, Белинский сам не может отнестись к Пушкину только как к «служителю муз», как к представителю чистого искусства. Белинский для объяснения поэзии Пушкина прибегает к очень точно выраженной классовой характеристике. Он находит в произведениях Пушкина разветвленное и оформленное идеологическое содержание.

У Белинского получается, что и классовая природа Пушкина и идеологическое содержание его искусства являются предикатом (определением) его артистичности. Классовую природу творчества Пушкина Белинский, в главе, посвященной разбору «Евгения Онегина», определяет в следующих выражениях: «Заметим одно: личность поэта, так полно и так ярко отразившаяся в этой поэме, везде является такою прекрасною, такою гуманною, но в то же время по преимуществу артистическою. Везде видите вы в нем человека, душою и телом принадлежащего к основному принципу, составляющему сущность изображаемого им класса, короче: везде видите русского помещика… Он нападает в этом классе на все, что противоречит гуманности; но принцип класса для него – вечная истина… И потому в самой сатире его так много любви, самое отрицание его так часто похоже на одобрение и любование… Вспомните описание семейства Лариных во второй главе и особенно портрет самого Ларина. Это было причиною, что в «Онегине» многое устарело теперь, но без этого, может быть, и не вышло бы из «Онегина» такой полной и подробной поэмы русской жизни, такого определенного факта для отрицания мысли, в самом же этом обществе так быстро развивающейся». (Белинский, том XII, стр. 144.) Противоречивость этого рассуждения несомненна. Если Пушкин проявляет себя в «Евгении Онегине» ‘преимущественно своей артистическою стороной, только как художник формы, то нельзя сказать так определенно, что он выступает в своем произведении как дворянин и как помещик и что роман его устарел. И как бы в противовес тому, что Белинский только что сказал о Пушкине как о писателе, создавшем только форму как средство поэтического обнаружения содержания, он еще добавляет: «Онегина» можно назвать энциклопедией русской жизни и в высшей степени народным произведением…» Эта поэма «была актом сознания для русского общества, почти первым, но зато каким великим шагом вперед для него». Такая оценка намного превышает признание поэта Представителем искусства для искусства.

И в заключительной мысли статей о Пушкине, там, где Белинский говорит о нем как об образцовом мастере поэзии, он добавляет в явном противоречии с своей собственной предпосылкой, что Пушкину принадлежит роль учителя не только поэзии, но и гуманности и нравственности, притом не только для современности, но и для будущих поколений. То, что Белинский считает в поэзии Пушкина способностью развивать в людях чувство гуманности, – чувство бесконечного уважения к человеческой личности, – является результатом прогрессивного и разветвленного хода идей, которые не могли быть практически реализованы в эксплуататорском обществе, но которые от этого не теряли своего передового характера. Таким образом, не только по классовой своей оформленности, но и по идейному своему богатству поэзия Пушкина, даже с точки зрения самого Белинского, не заслуживает зачисления в разряд чистого искусства. Да и по собственному своему сознанию Пушкин никогда не был сторонником чистой формы, сторонником искусства для искусства в современном нам понимании этих терминов. Отстраняясь от политики и от давления общественного мнения, Пушкин защищал свое содержание поэзии, а вовсе не отстранялся от всякого содержания в искусстве. Бесцельность искусства в устах Пушкина никогда не обозначала безыдейности искусства.

Противоречивость оценок Белинского вытекает из того, что он до конца не мог проникнуть в социальную значимость творчества Пушкина. С одной стороны, Белинский видел в творчестве Пушкина выражение дворянского принципа, а с другой стороны— проповедь гуманности и равенства, уважения к человеку как к человеку, что было несовместимо с помещичьей природой и идеологией. Не понимая диалектики классовой борьбы, Белинский не мог объяснить этого противоречия, которое было конденсированным выражением всех разобранных нами раньше противоречий в творчестве Пушкина. Он связывал гуманность, человеколюбие с эстетичностью, с художественной силой, гармонией и мерой пушкинского творчества. Не только Белинский – и сам Пушкин не понимал до конца отражавшихся в его творчестве социальных процессов. Ему казалось, что он отгораживался от требований современников, что он уходил в сферу чистого искусства, избирая сюжеты исторические и иностранные, но голос двинувшихся времен, осудивших николаевскую Россию и крепостной строй, звучал в его творчестве, хоть своеобразно, но все сильней и сильней.