Быть может, лучшим комментарием к приведенному сонету Пушкина явится следующая выписка из его письма к Погодину: «Вы спрашиваете меня о Медном Всаднике, о Пугачеве и о Петре. Первый не будет напечатан (не пропустил царь. – В. К.)… Вообще пишу много про себя, а печатаю поневоле и единственно для денег: охота являться перед публикою, которая вас не понимает, чтоб четыре дурака ругали вас потом шесть месяцев в своих журналах только что не по-матерну. Было время – литература была благородное, аристократическое поприще. Ныне это вшивый рынок. Быть так». (Переписка, том III, стр. 93.)
Одиночество, однако, страшная вещь; оно грозит обеднением или во всяком случае искривлением пути поэта. Несколько позднее другой независимый и оппозиционный гений из дворян-аристократов попробовал осуществить идеал Пушкина, замыслившего бегство от двора и света в одиночество деревенского уединенья, которое у Пушкина ’было связано с замкнутостью в себе чистого искусства. Лев Толстой, гений в искусстве, зоркий ум, разглядевший основной социальный конфликт своей страны, в результате проявил себя в то же время, как самоучка-кустарь, чертами юродства.
Пушкин не ушел так далеко в конфликте с действительностью, как Толстой; у Пушкина не дошло также до чудаческих черт проявления протеста. Однако, отрицательные явления одиночества и теории искусства для искусства стали сказываться и на нем: автор «Памятника» в том же году написал стихотворение «Из Пиндемонте»:
Пушкин, друг декабристов, поэзия которого выросла на закваске политического свободолюбия, находивший в народе источники творчества, мечтавший о бессмертии в памяти народа, приходит к парадоксальному, противоречащему всему духу оставленного им наследства, выводу, что зависеть от народа одинаково стеснительно, как и зависеть от властей, от царя, от Бенкендорфа.
Пушкин, писавший Чаадаеву о своем стремлении стать в просвещении с веком наравне, защищаясь от невежественной травли, отделяет поэзию от науки, философии и гражданственности. «Век может итти себе вперед, науки, философия и гражданственность, – но поэзия остается на одном месте. Цель ее одна, средства те же. – И между тем как понятия, труды, открытия великих представителей старинной астрономии, физики, медицины и философии состарились и каждый день заменяются другими – произведения истинных поэтов остаются свежими и вечно юны. Поэтическое произведение может быть слабо, неудачно, ошибочно – виновато уж, верно, дарование стихотворца, а не век, ушедший от него вперед». (Проект предисловия к VIII и IX главам «Евгения Онегина».)
Поэзию для всех, поэзию для широчайших масс жизнь загоняла в закуток одиночества, в затхлый чулан искусства для искусства. Загнать не удалось, – поэзия Пушкина не стала чистым, то есть бессодержательным и безыдейным искусством. Но Пушкин сам уже не распутал противоречивого узла своих взглядов на искусство., – узел этот был разрублен пулей Дантеса.
Одиночество Пушкина
Все противоречия творчества и жизненной судьбы Пушкина сплетались в один узел. Мечта о счастьи не исполнялась. Идеал политической свободы был заслонен несокрушенной мощью самодержавия; стремление к личной независимости столкнулось с желанием превратить поэта в холопа; человеколюбивую народную поэзию Пушкина загоняли в угол самоудовлетворенного чистого искусства.
Давление этих противоречий было непрерывно, острота их все нарастала. Светлый взгляд поэта на мир омрачался, – при этом чем дальше, тем чаще. Пушкин пишет, казалось бы, – совершенно несвойственные его поэтическому и философскому миросозерцанию стихи:
Пушкин не считал жизнь напрасным и случайным даром. Он относился к жизни, как к высокому благу. Пушкин не искал цели жизни где-то вне пределов земного существования, он понимал, что цель жизни имманентна самой жизни; разнообразие мира он считал неисчерпаемым; ум его был всегда деятелен, сердце билось отзывно всему живущему. Однако, когда жизнь начинала превращаться в казнь, когда поэт увидел себе окруженным не благими, а злыми – силами, – он не мог не предаваться временами чувству отчаяния. Вместо гармонической мелодии прекрасного солнечного мира он слышал тогда
Он прислушивался к этому чуждому ему, непонятному и враждебному ропоту – и старался проникнуть в его значенье:
Утомленный постоянством жизненных уколов и ударов., он погружался в уныние долгой грусти и скуки:
Тогда в сознании Пушкина самые высшие блага оказывались обесцененными. Не чинов и не карьеру искал Пушкин, а бескорыстную дружбу, но и друг может изменить и предать, в волчьем мире дружба оказывается чем-то непрочным и далеко не таким ценным, как хотел бы этого поэт:
Жизнь изменяла круг друзей. Пушкин встречал детской доверчивостью своих новых спутников на жизненном пути,
Пленительность женской любви Пушкин ценил выше благосклонности власть имущих, богатства и временами даже славы. Но женщина, как и мужчина., – продукт своей среды и своего времени. Все – недостатки ничтожного времени, ничтожного поколения обедневшего доблестями класса преломлялись в женской душе, которой Пушкин посвятил столько рыцарских слов, столько прекрасных песнопений. Были минуты, когда Пушкин чувствовал себя горько обманутым в любви, чувствовал себя человеком, расточавшим бисер не по адресу. Тогда он писал о женщинах:
В минуты подавленности Пушкин от размышлений о судьбе людей, напрасно стремящихся к счастью, переходил к пессимистическому взгляду на самих людей, которые были далеко не такими, какими их хотел бы видеть Пушкин:
Пушкин настолько привык к враждебному отношению людей, к тому, что мир на доверчивые движения его души отвечает грубым и бесцеремонным окриком, что когда он ко дню своей свадьбы получил анонимное доброжелательное письмо, то в своем ответном отклике не мог избежать выражений удивления:
Пушкин то печалился, то сердился. Он пробовал смириться, пробовал найти гармоническое разрешение осадивших его сложных и болезненных противоречий:
Пушкин старался, не помня зла, быть благодарным жизни за ее добро. Черты, которые он внес в характеристику образа Ленского, в какой-то степени были свойственны и самому поэту. И он иногда хотел подойти к жизни по правилу:
Встречая одну из лицейских годовщин, провозглашает же Пушкин:
Пушкин не терял различия между добром и злом, он не вторил панглосовской мудрости, считавшей каждое проявление зла только ступенью к лучшему. Представление об истинной цене Александра I он сохраняет и в час душевного размягчения, но он готов его простить за его славу, за его положительные достоинства, как он готов простить всех, причинивших ему зло. Но простить нельзя, прощение не разрешает противоречия, в котором страдательной стороной был именно он, поэт. Пушкин готов был простить, но изменить свою природу он не мог; он не мог перестать быть гением, перестать стремиться к счастью, независимости и сохранению своего человеческого достоинства, а люди, господствовавшие над жизнью, не могли простить ему его идеалов. Холопы хотели и из него сделать холопа, – это не удавалось, холопы окружали свободного гения враждой и травлей. Пушкин все более чувствовал себя одиноким и затравленным, подобно Барклаю де Толли из стихотворения «Полководец»:
Как это часто бывает в поэзии у Пушкина, он свое личное переживание объективирует в образ, живущий независимо от его индивидуальных переживаний. Однако, поэт не в силах удержать обуревающих его скорбных чувств, он изливает их в прямой сентенции, в прямом нравоучении:
Под конец жизни Пушкин чувствовал себя одиноким, отщепенцем. Одиночество было ему тяжело, потому что оно было результатом не мизантропии, не пессимизма, не субъективистского взгляда на мир. Поэт сравнивал себя с эхом, откликающимся на всякий звук вселенной, на всякий людской голос, но которое само не имеет отзыва. Отщепенство Пушкина было результатом враждебного или в лучшем случае равнодушного отношения к нему действительности. Деятельная, доброжелательная, общительная и оптимистическая натура поэта толкала его во все сферы жизни. Овсянико-Куликовский, не очень разбиравшийся в смысле пушкинского творчества и даже в его эстетической ценности, дал, однако, довольно близкую к истине психологическую характеристику «неугомонности» поэта: «Живой, как ртуть, – писал он, – впечатлительный и горячий, как истый «сын юга», точно он в самом деле родился «под небом Африки своей», Пушкин «торопился» не только «жить и чувствовать», но и действовать… Он действовал слишком прытко, точно какой-то бес дразнил и манил его – браться за все и во все вмешиваться, – от придворных интриг до журнальных дрязг. В начале 20-х годов ему ужасно хочется быть «заговорщиком», и тайны декабристов не дают ему спать. В Кишиневе и в Одессе он будирует, ссорится с начальством, дерется на дуэли, ведет светскую, рассеянную жизнь. Живо интересует его и цыганский табор и восстание греков. В Михайловском он томится от «бездействия», пишет ненужные прошения и чудные письма, брызжущие умом и заразительной жизнерадостностью. В 1826.году ведет «хитрую политику» с Николаем Павловичем. В Петербурге впутывается в великосветские интриги, ссорится с министрами, затевает журнал и газету, полемизирует с Булгариным и др., вступает в компромисс с Гречем, будирует, шалит. Он и поэт, и историк, и критик, и публицист. Не может держать язык за зубами и пишет то гимны, то эпиграммы.