И сквозь него, в неведомые пределы.

Твари уходили именно туда. Они не приняли боя, они бежали.

Но тот или те, кто привёл их сюда, в Мельин, не должны были уйти.

Матфею пришлось задержаться. Дорога в небо получилась скверной, малоустойчивой, его словно под руку толкал кто-то, — и приходилось, стоя на земле, поддерживать грозящие вот-вот развалиться чары.

Демоны уходили, по-прежнему бурча и подвывая — мало было еды, мало! — а Матфей, оставаясь позади, словно бы дирижировал оркестром; мост сквозь облака грозил вот-вот рухнуть.

Погоня его почти настигла. И, похоже, преследователи были в себе более, чем уверены. Они не повели за собой армию; их явилась горстка, но горстка эта, чувствовал Матфей, стоит многих полков. Кто-то же перебил его крылатых, залетевших в глубь городских кварталов!

Он невольно оглянулся — опасность и пугала, и завораживала. Повернуться спиной к ней никак не получалось.

Да, чуть больше десятка. Воины, две женщины и… гном, кажется?

Взгляд Матфея буквально притягивала одна из наездниц, на прекрасном белом коне, в плаще цвета молодой травы. А в руке у неё…

«Не может быть», — отрешённо подумал он. Деревянный Меч — откуда ему тут взяться?! Нет, невероятно! Морок, видение, иллюзия! Чары, отводящие взгляд!

Однако и слишком близко подпускать этих тоже нельзя.

Послать десятка три демонов. В расход, конечно, послать, они не вернутся, но ничего не поделаешь.

Демоны принялись разворачиваться. Слава всем силам тёмным, они всё ещё слушаются.

Всадница на белом коне внезапно ударила своего скакуна в бока пятками, тот вскинул голову, заржал, ринулся прямо на Матфея.

Демоны ещё только разворачивались, но отчаянный приказ «Защитить меня!» они восприняли и поняли.

Вот только всадница с Деревянным Мечом не обратила на них ни малейшего внимания.

Взор Матфея словно прилип к плывущему сквозь воздух острию деревянного клинка.

Он даже не видел, как демоны и в самом деле сшиблись с теми всадниками, что мчались за предводительницей на белом коне; не видел ничего, кроме лишь этого острия.

Он приготовился к отпору, но тут всадница, не доскакав до Матфея ещё добрых десятка два саженей, вдруг резко рубанула вкось перед собой; рубанула пустоту, но Матфея вдруг обожгла дикая, никогда ещё не испытанная им боль; он опрокинулся, ослепнув, оглохнув, ничего не видя и не соображая, не слыша собственного крика — всё заполнила одна лишь боль.