Стараясь удержать молодые силы в деревне, не допустить миграцию до опасного рубежа, за которым неизбежно последует падение производства, мы принимали меры к улучшению одной стороны жизни — производственной; машинами облегчали труд. Потом обратились к бытовой стороне, поняв, что работнику нужен и дом хороший, и заработок, и харч, и наряд. Потом — к социально-культурной: стали строить детсады, столовые, клубы, дороги, школы. Но все еще оставалась в некотором забвении сторона  д у х о в н а я. Считалось, что с ней можно повременить, особого беспокойства она не причиняла, нравственные устои деревни казались крепкими, веками деревня стояла на добросовестности, трудолюбии, дружности, терпеливости… Да в конце концов, и не бездействовали ведь, работа общественных организаций тому материальному уровню соответствовала.

За душу идет незримый, нескончаемый и бескомпромиссный поединок двух миров, в котором благодушие нам категорически противопоказано.

Вспоминаю не очень давний случай. Поехали мы с товарищем в командировку от газеты под Калязин на Волге. И вот входим в деревню, разыскиваем бригадира, садимся на лавочку и начинаем расспрашивать. А лавочка как раз напротив церкви, а в церкви служба идет. Бригадир, воевавший в артиллерии, и, как все бывшие артиллеристы, немного глуховатый, чего-то не расслышал и говорит невпопад:

— Поп у нас новый, отец Валентин. Молодой, а ушлый. Доярку от нас отвоевал. Ребенка окрестила — из партии исключили. Не желаете взглянуть?

Мы сказали: желаем. Вошли в церковь. И правда: поп молодой, старательный. Прихожан — семеро старушек, а он службу ведет прямо-таки вдохновенно. Послушали и просим бригадира:

— Нельзя ли побеседовать?

Бригадир смеется:

— Счас устрою… вудиенцию.

Шутник был старый артиллерист, испросил-таки нам аудиенцию. Священник пригласил нас к себе. Жил он в избе, в которой все было старое: и прокопченные стены, и источенная жучком мебель, и темные потрескавшиеся иконы, и церковная сторожиха, присматривавшая за хозяйством. Глядя на эту ветхость, я думал: «Ну чем он берет? Чем завоевывает души? Это же мертвый, отживший свое мир: и материя и дух!» Признаюсь, с острым любопытством слушал я рассуждения «отца Валентина», не философские, нет, тут для меня ничего нового не было, а чисто житейские. И, если хотите, тактические. Одно из них я должен был признать мудрым. И — опасным. В нем, как в приманке, таился крючок.

Я сказал, что служителю церкви, очевидно, скоро предстоит остаться без работы: семь старушек осталось, умрут — кто к нему пойдет?