Мне следовало знать, я должен был понимать, что это не продлится вечно, но проблема заключалась в том, что счастье приводит к расстройству памяти. Ты не можешь вспомнить, что было раньше, и не можешь представить, что будет после. Как в один из солнечных дней, выдавшихся между неделями проливных дождей, посмотрев на безоблачное небо, трудно поверить, что солнце снова исчезнет.

Я вырос, зная о зиме как о времени, когда голод становился безжалостным, леденящий холод проникал до самых костей, а каждый раз, когда близкий человек кашлял, ты молился, чтобы недомогание не переросло в лихорадку.

Но этой зимой, казалось, все шло как должно.

По утрам я прислуживал Иксиону, а в редких случаях тренировался в воздухе, потому что холодный ветер и снег по большей части делали спарринги с драконами невозможными. Я смотрел на бумаги, которые он небрежно подсовывал мне и посылал вручить кому-нибудь, наблюдая, как неизвестные ранее символы превращались в буквы, которые я теперь знал, буквы – в звуки, звуки – в слова. Но пока еще недостаточно быстро. Но скоро. Скоро у меня появится информация, которая будет полезна Антигоне. Иксион часто писал бассилеанской принцессе, и ответы приходили столь быстро, как позволяли торговые корабли, прибывающие к нам из Васка.

Я пытался подобрать слова, чтобы рассказать об этом остальным. Агге, дедушке и, что самое главное, другим наездникам смирения. Но всякий раз, когда я собирался рассказать им, безумие происходящего – встречи с Антигоной в глухой ночи, ключ Спаркера, нагревающийся в моей ладони, – не позволяло мне раскрыть рта.

Я не знал, как им сказать. А представляя, как мы восстаем против собственных хозяев, я думал о Дело.

Эта мысль до такой степени не давала мне покоя, что каждый раз, когда Антигона приходила в дюны и извинялась за то, что еще не нашла драхтаназию, я чувствовал облегчение. Потому что все это: ночи, проведенные с Антигоной, секреты, которые тяжким грузом оседали на моей душе, – ничто по сравнению с ощущением счастья, охватывающим меня, когда я тайком пробирался к нему.

Отчасти это напоминало мне то, что происходило между нами с Джулией: тихие прогулки по темным коридорам, прерывистое дыхание, когда я переступал порог, повисшая тишина. Кровать, такая огромная и мягкая, что в ней можно было утонуть, согретая телом возлюбленного; одеяла, мерцающие в отблесках пламени камина.

Но все остальное – совершенно другое. Когда мы находились рядом, я не мог насытиться наслаждением, которое Дело дарил мне, и хотел все больше и больше. Он с такой щедростью отдавал мне себя, в то время как Джулия умела лишь брать. Я чувствовал, как с каждым прикосновением, поцелуем и вздохом заново учусь понимать, что такое настоящая любовь.