Когда он договорил, то откинул голову назад и закрыл глаза. Пузыри пены на его губах вздувались особенно медленно.

— Вырубился, — сказал Герберт.

Человек медленно встал и подошёл к отцу. Тот, бессознательный, раненый, вытянулся на диване как загнанное животное. Человек смотрел на него и ощущал, что всё ещё злится, всё ещё ненавидит, но теперь не так сильно.

— Как ты сказал? — прошептал он. — Любви больше? Да…

Он прикоснулся к худой, с выступающими венами, кисти отца. Тёплая. Так он и стоял, и сам не мог сказать как долго, но это действительно длилось не минуту и не две, а больше. Человек совсем забыл, что в комнате, кроме него и отца, есть ещё кое–кто.

А потом Герберт медленно поднялся с кресла.

Человек услышал и резко обернулся. Ему стало дурно и он едва–едва не упал. Герберт быстро спросил:

— Ты в порядке?

Человек кивнул:

— Да… Да. Сядь.

— Неа, — Герберт, увидев, что человек правда в порядке, снова широко оскалился, обнажая блямбы на дёснах. — Не хочу. Погостил и будет. Пойду я, пожалуй, — и вид обескураженного человека был так нелеп и несуразен, что Герберт тут же добавил. — Чего вылупился, ну? Проводишь.

Не дожидаясь ответа, он двинулся к выходу из дома, не обращая внимания на человека, тот, конечно же, пошёл за ним.

— То есть…

— То есть всё. Умение вовремя остановиться, чтобы любви всё–таки осталось больше, чем ненависти — хорошая вещь, — сказал Герберт, проходя на веранду и, выходя на улицу, присвистнул своим людям, стоящим кто где. — Эй. Сюда.

Те быстро подошли. Человек встал в дверях, готовясь, если что, захлопнуть дверь и хоть как–то их задержать.

Герберт, сойдя с порога, сказал:

— В общем говоря, я передумал. Не будем больше испытывать гостеприимство нашего друга. Уходим.

Люди смотрели на него молча, недоумённо, из–за самых широких спин послышался ропот, но Герберт быстро сунул палец к блямбам, и ропот сменился криками боли.

— Если я сказал — уходим, значит, уходим! — Герберт усмехнулся и посмотрел на человека. — А теперь может вытащишь эту хрень из моей груди?

И когда человек протянул руку к молотку, Герберт перехватил её и дёрнул на себя. Он повалил его наземь, теперь уже лицом в землю. Горожане помогли ему заломить человеку руки.