— Вы — как уважительное обращение ко мне одному, или как? Потому что правильнее будет сказать, что мы с моей женой ездили и убивали людей. Хорошее было время… Хотя, плохие вещи…

— Так как же это произошло, всё–таки? Вы поссорились? Или что–то не поделили?

Человек сказал было:

— Не надо…

Но его отец поднял слабую, дрожащую руку:

— Тихо… Мы не ссорились. Я её не убивал. Она повесилась. После его, вот его рождения, — он указал пальцем на сына. — Всё пошло наперекосяк. Не знаю, что и как. Я думаю, невозможно… — он закашлялся, но силой, что было видно, подавил спазм. — … Невозможно кого–то убивать, когда ты подарил жизнь. Если ты, конечно, человек.

Герберт хотел что–то ещё сказать, но отец человека продолжал тихо говорить, и, чтобы его услышать, нужно было молчать, поэтому Герберт молчал.

— Раньше я винил только сына… Я думал, что это только его вина. Он изменил жену. Поэтому, после её смерти, я испортил ему жизнь. Относился к нему хуже, чем к говну. И любил и ненавидел. А сейчас люблю. Правда люблю. Возможно, есть ещё какая–то ненависть, но любви больше, чем ненависти, и это главное.

Человек смотрел на своего отца прямым взглядом, зрачки его глаз были невероятно расширены. Герберт о чём–то крепко задумался, постукивая пальцем по гвоздодёру торчащего из его груди молотка.

А отец человека продолжал:

— А что же до жены… Там всё сложно. В этом не виноват кто–то один. Виноваты все и не виноват никто, а значит, что и правда не виноват никто.

Отец человека замолчал на несколько секунд, в уголках его рта появилась белая пена от загустевшей слюны, а он не мог её вытереть. Почавкав, пошамкав, он, наконец, выдавил из себя:

— Но если уж по правде, то виноват только я. Больше всех. Это я недосмотрел. Я не увидел. Когда надо было понять, что не надо было брать её с собой, — я брал. Мы убивали. А ей становилось хуже… каждый день, с момента, что я ожил, и был здесь один, без сына… Теперь я понимаю. — снова кашель, снова кровь, но никто не перебивал, человек и Герберт сидели и слушали. — Каждый день я думал о том, что от меня не так уж много требовалось… я просто должен был понять, когда нужно остановиться, чтобы всё не испортить. А я всё испортил. И сейчас уже ничего не исправишь.

Отец человека снова замолчал, и снова ни Герберт, ни человек ничего не говорили, поэтому отец человека добавил извиняющимся тоном:

— Самое ужасное чувство в мире. Мог что–то исправить одной мелочью, одним вопросом, действием, взглядом… И теперь не могу. И всё кончено. Я не считаю, что всё было так уж окончательно. Мы могли остановиться. Повернуть назад, я уверен. Всегда есть ещё один шанс. Жаль, я не смог объяснить это Кате.