Она целовала меня так, словно хотела выпить мою душу. Кусала губы, впивалась пальцами в мои плечи, притягивая к себе с неженской силой. Я ответил тем же. Вся моя сдержанность, весь «контроль десятника», все эти «корпоративные стандарты» полетели к чертям собачьим.

Остался только инстинкт. Древний, мощный, неудержимый.

Я подхватил её на руки — она оказалась лёгкой и сильной, тут же обвила ногами мой пояс. Мы, спотыкаясь в полутьме, добрались до моей лежанки.

— Семён… — выдохнула она мне в шею, когда мы рухнули на жёсткую дерюгу. — Живой… Ты живой…

— И ты…

Дальше слов не было. Было только безумие. Одежда рвалась, пуговицы (или что там было вместо них) летели в разные стороны. Это была не нежность. Это была битва. Страстная, яростная битва двух выживших, двух сильных людей, которые нашли друг друга в этом хаосе.

Ночь была громкой. Очень громкой. Стены лекарской избы, привыкшие слышать стоны боли и предсмертные хрипы, в этот раз слушали совсем другие звуки. Крики, шёпот, скрип, грохот упавшей скамьи, которую она случайно толкнула ногой. Мы выплескивали всё — напряжение боя, страх перед будущим, ненависть к врагам. Мы сжигали всё это в пламени страсти, оставляя только чистый пепел покоя.

Когда рассвет начал окрашивать небо в пепельно-серые тона, мы лежали, переплетённые, укрытые одним тулупом. В избе царила атмосфера разгрома, достойного небольшого татарского набега.

Я смотрел на прикорнувшую Беллу. Её чёрные волосы разметались по подушке, на губах застыла полуулыбка. Она была прекрасна. И она была моей. Теперь уже по-настоящему.

— Доброе утро, — пробормотала она, не открывая глаз, и потянулась, как довольная кошка.

— Доброе, — я поцеловал её в плечо. — Нам пора. Скоро подъём.

Когда мы вышли на крыльцо, жмурясь от утреннего солнца, острог уже жил своей жизнью. И, конечно же, наш выход не остался незамеченным.

Мимо проходил десяток Митяя, направляясь к колодцу. Увидев нас — меня, помятого, с синяками на костяшках, и Беллу, растрёпанную, в моей рубахе поверх своей юбки, — они остановились.

Митяй расплылся в широчайшей улыбке.

— Ох, батя-наказной! — гаркнул он на весь двор. — Ну вы и даёте! Мы уж думали, татары опять напали, так в избе грохотало! Хотели было на помощь бежать, да Остап не пустил. Говорит: «Там Семён другую тактику отрабатывает — рукопашную, на земле!».

Казаки загоготали, толкая друг друга локтями.

— Весь острог не спал, Семён! — поддакнул другой мужик. — Стены ходуном ходили! Ты бы хоть пожалел постройку, войсковое добро всё-таки!

Я почувствовал, как краска бросилась мне в лицо, но тут же взял себя в руки. Белла же ничуть не смутилась. Она гордо вскинула подбородок, поправила волосы и смерила зубоскалов уничтожающим взглядом.

— Завидуйте молча, казачки, — бросила она им звонко. — А то языки отсохнут.

Я обнял её за плечи, прижимая к себе.

— Слышали? — сказал я своим громким командным голосом, но с улыбкой. — Марш работать! А насчёт тактики… Митяй, держись подальше от моей избы по вечерам. Целее будешь.

Смех стал ещё громче, но теперь он был добрым. Без злобы. Мы стали «своими» окончательно. И в этот момент я понял: Григорий может угрожать сколько угодно, но этот раунд, как и саму эту ночь, мы выиграли вчистую.

Глава 9

Глава 9

Две недели пролетели как в тумане с короткими просветами. После той ночи с Беллой и показательной порки Григория в конюшне жизнь в остроге вошла в подобие колеи. Не гладкой, конечно, всё ещё с ухабами да рытвинами, но колёса хотя бы не отваливались. Мой «лысый десяток» мужал, Захар с каждым днём всё ловчее управлялся со своим стальным аргументом, а сам я, кажется, уже совсем привык к тому, что теперь я не продажник Андрей из Тюмени XXI века, а Семён — уважаемый человек, начальник с тяжёлым чеканом за поясом.

Но, как известно из моего прошлого опыта, если в филиале всё слишком хорошо, жди аудита из головного офиса. Хотя столица и не была для казаков «головным офисом» в прямом смысле слова, считаться с царской волей Михаила Фёдоровича всё равно приходилось.

Аудит прибыл в полдень, когда солнце жарило так, что даже пыль на плацу казалась поверхностью раскалённой сковородки. Караульный на вышке затрубил в рог — тревожно, но без паники. Не татары.

Я как раз проверял с Прохором запасы спирта (дистилляция шла размеренно, но шла), когда ворота распахнулись.

В острог въезжала особая группа всадников. Въезжала Власть. Причем та самая, которую здесь, на фронтире, не особо любили, но боялись больше степняков.

Во главе небольшого, но крепко сбитого отряда ехал человек, который всем своим видом кричал: «Я здесь не для того, чтобы с вами дружить». На фоне наших доморощенных рубах, пропитанных потом, жиром и дёгтем, он выглядел как инопланетянин или, по крайней мере, как топ-модель на сельской дискотеке.

Филипп Карлович Орловский-Блюминг. Имя это мы узнаем чуть позже, но фамилию можно было прочитать по лицу уже сейчас. И дело вовсе не в наличии бейджа.

Дорогое сукно кафтана — не здешней, грубой работы, а тонкое, явно европейское. Меховой воротник, несмотря на жару, лежал идеально, ни одна ворсинка не выбивалась. На голове — высокий колпак с опушкой из куницы, который стоил, наверное, как половина нашего табуна.

Он ехал на породистом жеребце, держа спину неестественно прямо, словно проглотил строевой устав. Усы подстрижены по линеечке, бородка клинышком — ухоженная, напомаженная. Взгляд холодный, цепкий, водянисто-голубой. Таким взглядом смотрят не на людей, а в офисах главные бухгалтеры — на графы в отчёте: «дебет», «кредит», «расходный материал».

Следом за ним рысили десятка полтора рейтар в хороших кирасах, с блестящими палашами. Псы государевы. Охрана и силовая поддержка в одном флаконе. Остановились на плацу.

Острог затих. Казаки, привыкшие к вольной жизни, к тому, что закон — это слово атамана, а атамана сейчас нет (как и есаула), и его обязанности длительное время исполняет сотник Тихон Петрович — демократично и справедливо, настороженно сбивались в кучки.

Я вышел вперёд, поправляя пояс. Тихон Петрович, немного кряхтя, уже шёл походкой хозяина острога навстречу гостю.

— Кто такие будете? — прохрипел сотник, щурясь от солнца. — С чем пожаловали?

Орловский-Блюминг даже не спешился сразу. Он окинул взглядом двор, задержал взор на куче навоза у коновязи (которую не успели убрать), поморщился, достал платок, пропитанный ароматной водой, и поднёс к носу. Этот жест оскорбил присутствующих сильнее, чем плевок.

— Наказной атаман Филипп Карлович Орловский-Блюминг, — произнёс он. Голос у него был ровный, тихий, но такой… канцелярский. Будто громко бумагу резал. — Прислан из Москвы государевым указом. Для надзора и наведения распорядка в вашей… хм… обители.

Он наконец соизволил спуститься с коня. Сапоги из мягкой кожи коснулись пыли, и он снова поморщился. Затем, не глядя ни на кого, достал из-за пазухи свёрток, развернул плотную бумагу с царской печатью и протянул её нашему сотнику. Этот свёрток и гласил об указе о назначении.

— Долгое время безвластие у вас тут, — он обвёл всех взглядом, и я почувствовал себя школьником, которого застукали за курением в туалете. — Атамана нет, есаула нет. Ватага степная, а не государево войско. А граница, господа казаки, требует порядка. Реестра. И отчёта по службе.

Слово «отчёт» прозвучало как приговор.

— А вы, кстати, кем будете? — молвил Орловский-Блюминг, оглядывая сотника сверху вниз.

— Сотник Тихон Петрович я, — представился наш батя, пытаясь расправить плечи, но видно было, что перед этим лощёным барчуком он тушуется. — Временно за старшего. Заместитель у меня — второй сотник, Максим Трофимович. Ранены мы были… татары шалят.

Здесь сотник упомянул про того самого Максима Трофимовича, который возглавлял сводный отряд из своей сотни и части наших десятков, когда они ходили в карательный поход во время нашей битвы в Волчьей Балке.

И это тот же самый «Трофимыч», с сотни которого Тихон Петрович, по обоюдному согласию командиров, перевёл Семёна (меня, то есть) к себе в самые первые дни моего пребывания здесь.

— Вижу, — холодно бросил Филипп Карлович. — Вижу, что шалят. И вижу, что дисциплина у вас соответствующая. Грязь, своеволие…

Он прошёл мимо Тихона Петровича, словно тот был мебелью, и направился прямо ко мне. Видимо, моя бритая голова и чистая рубаха выбивались из общего пейзажа слишком сильно.

— А это кто? — он ткнул в мою сторону тростью с серебряным набалдашником. Не в меня, а в мою сторону. Как в экспонат.

— Десятник Семён, — ответил я сам, глядя ему прямо в переносицу. — Наказной сотник в недавнем походе. Заведую медициной, соблюдением чистоты и лечением в остроге.

— Соблюдением чего? — одна его бровь поползла вверх. — Любопытно. В такой дыре — и чистота. И что же, десятник Семён, в себя включает ваша… чистота?

— Гигиену, — отчеканил я. — Кипячение воды. Обработку ран очищенным алкоголем. Борьбу с вшами путём бритья. Сбережение людей ратных.

Филипп Карлович хмыкнул. Он обошёл меня кругом, разглядывая.

— Бритьё… Необычно для здешних мест. Вид имеете… — он подбирал слово, — … дивный. Не слишком ли это своевольно?

— Все действия согласованы с сотником и направлены на повышение боеспособности, — ответил я казённым языком, который сам же ненавидел, но который был единственным понятным этому человеку.