Их было много. Больше двадцати. Они налетели вихрем, визжа и улюлюкая. Кривые сабли сверкали в сером полусвете, высекая искры из наших клинков.

— Держать строй! Не размыкать! — командовал я, отбивая тяжёлый удар сверху.

Мой противник, здоровенный турок в шапке из рысьего меха, рычал, пытаясь достать меня ятаганом. Я работал копьём, не давая ему сократить дистанцию. Укол в плечо — скользнуло по кольчуге. Укол в ногу — есть! Он взвыл, оступился. Добивающий выпад — и острие вошло ему в горло.

Минус один. Статистика в нашу пользу. Пока.

Рядом, тяжело дыша и матерясь, работал Захар. И это было страшно.

К слову про работу Захара, за несколько дней до похода я заказал кузнецу Ерофею новую чашу для протеза Захара — с намертво приклёпанным стальным крюком, вроде тех, что рисуют на «книжных» пиратах. Привычную чашу я трогать не стал: клинок Захар использовал в повседневной жизни — как нож, как упор, как рабочий инструмент, а дополнительный зафиксированный крюк там был бы только помехой.

«Пиратская» чаша была под другой функционал. Захар, конечно, взял её в поход с собой, но изначально надевать не планировал — собирался идти бой с клинком, для него так привычнее, он полностью приспособился. Но уже на месте, прикинув обстановку, поразмыслив, он поставил новую чашу. Крюк был усилен пикой вверху, как у багра.

И сейчас Захар показывал своё новое «секретное» оружие в действии.

На него наседал юркий дели с круглым расписным щитом, ловко принимая удары здоровой руки казака. Турок чувствовал преимущество, теснил однорукого.

— Получай, шайтан! — выдохнул Захар.

Он сделал ложный замах левой с саблей, турок поднял щит, открываясь снизу. И в этот момент правая рука-протез Захара, которой враг не опасался, метнулась вперёд.

Стальной крюк с лязгом зацепился за умбон щита. Захар резко дёрнул протез на себя и вниз, вкладывая в рывок всю силу корпуса.

Турок, не ожидавший такого хода, потерял равновесие. Щит рвануло вниз, открывая грудь и шею.

— Н-на!

Сабля в левой руке Захара сверкнула короткой молнией. Турок захлебнулся криком и осел, хватаясь за рассечённую шею.

— Работает, батя! Работает крюк-то! — заорал Захар с диким, торжествующим смехом, уже разворачиваясь к следующему.

Но радоваться было рано. Нас давили массой. Враги были профессионалами — они не лезли на рожон, а методично расшатывали наш строй, пытаясь выдернуть по одному.

— Справа! Прорыв справа! — закричал Бугай, отмахиваясь сразу от двоих своим огромным топором.

Я обернулся и увидел, как рушится наш фланг.

Там стоял тот самый мужичок, «старик», как мы его звали. Тот, что больше всех возмущался бритьём, кричал про позор и традиции, что жена не узнает, но в итоге, скрепя сердце, подставил голову под мой нож, поверив в «гигиену».

Он дрался отчаянно. Его лицо было залито кровью из рассечённой брови, но он стоял, прикрывая собой молодого Тимку, который замешкался с перезарядкой пищали.

— Уходи, малый! — хрипел старик.

Два дели насели на него одновременно. Один сбил его блок тяжёлой палицей, а второй, скользнув ужом под его защиту, вогнал ятаган ему в бок. По самую рукоять.

Старик охнул, глаза его расширились. Он выронил саблю и медленно, словно во сне, стал оседать на землю, цепляясь грязными пальцами за стремя лошади.

— Нет! — заорал я, пытаясь пробиться к нему, но путь мне преградили ещё двое. — Назад! Отходим в узость! К скале!

Мы пятились, огрызаясь сталью. Турок, убивший старика, уже перешагнул через его тело, чтобы добить Тимку, но тут ему в лицо прилетел заряд дроби — кто-то из наших успел выстрелить в упор.

Но потери росли. Слева рухнул ещё один наш — молодой парень из пополнения, имени которого я в горячке боя даже не мог вспомнить. Ему просто снесли половину черепа ударом сверху. Ещё один казак, Емеля, упал со стрелой в бедре и тут же был затоптан в общей свалке.

Минус три боевые единицы. Из нашего и без того скромного количества людей. Это был уже не бой, это было уничтожение актива. Критический убыток.

Нас прижали к сужению оврага. Здесь мы могли обороняться плотнее, но и манёвр был невозможен.

Среди мелькания сабель, пёстрых халатов и брызг крови я выделил одного. Молодой, высокий, в богатом шлеме с золотой насечкой. Он не лез в самую гущу, а командовал, раздавая гортанные приказы. Явно «тимлид» этого проекта.

И он совершил ошибку. Решил лично показать пример подчинённым, увидев брешь в моей обороне.

Он прыгнул на меня с валуна, рассчитывая сбить с ног. Но я ждал этого. Айкидо учит использовать инерцию врага. Я не стал ставить жёсткий блок. Я шагнул в сторону и чуть назад, пропуская его клинок в сантиметре от своего лица, и одновременно подставил подножку древком копья.

Турок споткнулся, пролетел по инерции вперёд и врезался плечом в глинистую стену оврага. Его шлем съехал на глаза.

Я не дал ему опомниться. Подскочил, пинком выбил саблю из его руки, выхватил свой клинок и прижал недруга им к стене. Лезвие упёрлось ему в шею, чуть ниже подбородка.

Всё замерло. Вокруг лязгало железо, орали люди, но в моей точке схватки наступила тишина.

Он замер. Молодой, лет двадцать, не больше. Глаза чёрные, как маслины. В них не было фанатизма, который я видел у рядовых рубак. В них был ужас. Животный ужас перед небытием. Он видел мою забрызганную чужой кровью физиономию, мои бешеные глаза и понимал — это конец.

Моя рука уже напряглась для рывка. Одно движение — и сонная артерия вскроется фонтаном. Минус лидер — плюс к дезорганизации противника. Логично. Правильно. Эффективно.

Но я посмотрел на его снаряжение. Дорогая кольчуга. Перстень с рубином на пальце. Шёлковый кушак. Это не простой головорез. Это чья-то «золотая молодёжь». Чей-то сын. Чей-то важный актив.

Убить его — значит, просто добавить единичку в графу «фраги». Оставить в живых — создать переменную в уравнении, которое я ещё не решил.

Импульс был иррациональным, противоречащим всей моей ненависти к тем, кто пять минут назад убил моих людей. Но я всегда доверял интуиции на переговорах.

Я чуть ослабил нажим клинка. Но не убрал его.

— Git, — прохрипел я на ломаном турецком, слово, которое всплыло из глубин памяти, то ли из фильмов, то ли из разговорника для туристов. К тому же мы (казаки нашего острога) слишком долго воевали и поневоле знали несколько их слов и фраз — так же, как они знали наши. — Git buradan! (Уходи отсюда!)

Его глаза расширились ещё больше. Он не верил.

Я убрал саблю и толкнул его в спину, в сторону его отряда.

— Borç ödenir! — крикнул я ему вслед фразу, смысл которой он должен был понять. Долг платежом красен. Или долг платят. Или долг будет уплачен. В общем, он меня понял.

Турок споткнулся, обернулся на меня, всё ещё ожидая удара в спину. Увидел, что я стою, опустив оружие. В его глазах мелькнуло что-то странное — смесь облегчения и потрясения.

— Ты шо творишь, Семён⁈ — заорал Бугай, который только что раскроил череп очередному противнику. — Руби гада! Он же наших положил!

— Отставить! — рявкнул я, не оборачиваясь. Мой голос перекрыл шум боя. — Дать ему уйти, это приказ!

— Он враг! — взревел Степан, вытирая кровь с лица. — Он старика убил!

— Мёртвый враг — это статистика! — гаркнул я, поворачиваясь к ним своим окровавленным, страшным лицом. — Это цифра в отчёте Орловского! А живой и обязанный жизнью — это ресурс! Это мой вклад в будущее! Доверьтесь мне.

Молодой осман уже добежал до своих. Он что-то быстро, резко прокричал. Повелительно.

Дели, которые уже готовились ко второй волне атаки, замерли. Они недовольно заворчали, оглядываясь на нас, на трупы своих и наших, валяющиеся в грязи. Их было всё ещё больше, они, вероятно, могли нас дожать. Но приказ есть приказ.

Молодой ещё раз посмотрел на меня. Вскинул руку в странном жесте — не угрозы, а скорее признания. И свистнул.

Турки начали отходить. Организованно, но быстро. Они подхватывали своих раненых, вскакивали на коней, оставленных у входа в яр, и растворялись в вечерних сумерках, как кошмарный сон.

Мы остались одни в овраге. Боевой десяток выстоял. Но трое теперь лежали в пропитанной кровью грязи, и тепло уже уходило из их тел.

Наступила оглушительная тишина, нарушаемая лишь надсадным хрипом раненых и фырканьем лошадей.

Я опустил саблю. Руки дрожали — спад боевой горячки. Я подошёл к телу старика. Он лежал на спине, глядя остекленевшими глазами в небо. Его борода, за которую он так держался когда-то и которую сбрил по моему наставлению, уже не имела значения…

Я сел рядом с ним на корточки и закрыл ему глаза.

— Прости, брат, — прошептал я. — Мы выставим счёт за это. Полный счёт.

— Зря ты его отпустил, батя, — глухо сказал Захар, подойдя ко мне. Он баюкал свою правую руку — чаша была незначительно деформирована, крюк в крови по самое основание. — Зря. Зверь доброты не помнит.

— Это не доброта, Захар, — я поднялся, чувствуя, как каждая мышца вопит от боли. — Это трезвый ум. А зверь… зверь помнит страх и силу. Он увидел и то, и другое.

Я посмотрел на своих выживших. Измотанные, израненные, злые на меня и на весь свет.

— Собрать оружие и трофеи, если это вообще можно так назвать при таком раскладе, — скомандовал я сухо, пряча эмоции в дальний ящик. — Своих погрузить на коней. Мы не оставим их здесь на корм волкам и коршунам. Возвращаемся.