***

Гейб смотрел на протянутую Таней руку.

Благовония наполняли его легкие, а тени в подвале Джордан сгущались, обволакивали его, как мокрая вата. Он плавал — или даже тонул в этом полумраке. Конструкт дрожал в кругу, похожий на сломанного металлического паучка из «Тинкертоя»[80]. Гейбу не следовало здесь находиться. Гейб Причард так не поступал. Он служил своей стране. Боролся. Убивал. Даже порой предавал. Но это — это хуже Каира.

Ему требовалось остановить Дома. Но он не мог — без Таниной помощи. Все прочее заигрывание со Льдом и Пламенем было шпионской работой или почти ею. Но это что-то совсем иное. Он взглянул на Джордан, надеясь на подсказку, но ее глаза были закрыты. Теперь она тоже участвовала в церемонии. В этом ритуале. И они нуждались в Гейбе.

Танина рука светилась в темноте.

***

Дом влетел в кабину.

— Какого черта тут творится... — Но от вида неба смолк.

Черные тучи — не серые, но цвета вулканического пепла — бурлили с обеих сторон самолета, а прямо по курсу они причудливо изгибались, выплевывая столбы дыма. Неестественные, жуткие, зеленые с фиолетовым молнии трещали в их глубине. Самолет летел по небу, как сжатый кулак.

Пилот говорил:

— Никогда не видел ничего подобного...

Дом — тоже, но он все равно понял. Это не погода. Это оружие.

— Разворачивайся, — сказал он.

Пилот повернул штурвал. Самолет задребезжал, но не развернулся.

— Не отвечает.

Искры посыпались из приборной панели.

— Снижайся, — приказал Дом. Он ощутил себя — пустым. Безучастным. Замкнулся, замер, глядя в небо.

— Ничего. Выдержим. Самолет изолирован.

— Снижайся, черт возьми! — Гневно, с трудом. — Так низко, как только сможешь.

Соколов бормотал что-то по-русски, какую-то молитву, которой Дом не мог расслышать сквозь рев двигателей.