Я грешным делом ожидал вспышки какой-то, а ее не произошло. Пошли на кухню, там стол накрыт. И вот они там сидели, Антон с Ариной, как король и королева. А Арина была такая красивая-прекрасивая и преувеличенно веселая, все время хохотала.

А смеялась она, знаешь, совершенно демонически. Вот такая Арина-красавица, сидит на празднике и хохочет. И тут, между салатом рыбным и свининкой с картошкой запеченой, вдруг я осознал – ее то был голос вчера.

Это она мне в трубку рыдала.

И вот, когда Антон пошел к телефону, на поздравление отвечать, я ей говорю:

– Ты чего вчера рыдала?

А она смотрит на меня непонимающе, глазами хлопает.

– Вон, Тоня, – сказал я. – Тоже слышала. Звонила нам, в трубку рыдала. Чего такое?

Арина состроила скучающее лицо и сказала:

– Я не звонила тебе, шурави.

Потом добавила, чуть погодя:

– Если б мне хотелось порыдать на твоем сильном плече, я бы к тебе, конечно, приехала. Но мне не хотелось.

Мы с Тоней переглянулись, а Арина налила себе еще шампанского. Я подумал: сегодня будет сцена, к гадалке не ходи.

Но Антон вернулся, и как-то все нормально стало. Сидели, обсуждали что-то, поздравляли его, желали по службе продвижения, счастья-здоровья и всего, что в этом случае полагается, и даже Тоня моя, несмеяна изрядная, развеселилась. Антон не то что много болтал, больше сидел, слушал, как его нахваливают, а мы с Юркой заливались. Я – потому что поболтать люблю, и рыльце у меня в пушку, а на Юрку, похоже, сентиментальность накатила от каких-то малопонятных мне его удач.

Анжела с Ариной веселились, Тоня больше ко мне жалась, но улыбалась. И о плохом почему-то не вспоминалось совсем.

И такой это был кусочек счастья, ну с некоторым привкусом, конечно, того, что это счастье – последнее, но от того только слаще оно на языке перекатывалось.

Пили много, хотя назавтра Антону было на работу, странно. Но он умеет, знаешь, много пить почти без опьянения.

Короче, сидим, говорим обо всяком, истории травим какие-то. Вдруг Арина сказала:

– Когда я была маленькой девочкой, я мечтала читать мысли людей. Мне всегда так хотелось знать, что творится в головах, какие-то тайны, какие-то даже постыдные, грязные вещи.

Она широко, белозубо улыбнулась.

– А самое удивительное, – сказала она. – Это видеть, как мысль отражается на человеческом лице, как она меняет его. Поэтому мне очень нравится работать с детьми. Их мысли всегда отражаются на их лицах, и наблюдать за ними всегда интересно. Они такие искренние. У взрослых людей так иногда тоже бывает, но чем дальше, тем реже. Взрослые люди умеют прятаться от взгляда, и это так удивительно, какими лживыми мы все становимся в конце концов. Но еще удивительнее другое: никого до конца нельзя понять, нельзя вскрыть человека, как консервную банку, и посмотреть, что у него внутри. И как после этого можно писать о любви? Да, конечно, когда я стала юной девушкой, как и всякая девушка, я стала мечтать о любви.