Я думал, он начнет опять, мол, предал ты меня.

– Ты не на войне, – повторил Антон. – Ты дома. Ты ничего не понимаешь и живешь, как придется. Ты хороший человек, наверное. Если не считать моих личных к тебе вопросов – думаю, ты хороший человек.

Я этого вообще не ожидал. Я сказал:

– Я думал, ты меня ненавидишь.

– Я не хочу тебя знать, – сказал он. – Но это ведь тебя не меняет. Либо уезжай, Вить, далеко-далеко и живи, как хочешь, либо оставайся тут, и живи, как надо.

Я обалдел. Стою, курю, смотрю на него. Ну, знаешь, бывает – готовишься к одному, а огорошивает тебя совсем другое.

Антон повернулся к Юрке, взял его за воротник, встряхнул и сказал:

– Ты – наркоман. Ты торгуешь наркотиками. Ты убиваешь людей. Юр, это все очень плохо. И тебе за это придется заплатить. Все, что у тебя сейчас есть – у тебя есть взаймы.

В отражении застекленной балконной двери мне привиделась мать. Она стояла в своем мужском пальто, мужских штанах, с папироской в зубах. Откуда-то из области воспоминания, но смотрела – прямо на нас.

– По-хорошему, – сказал Антон. – Ты должен умереть, Юра. Так просто будет лучше.

Юрка слушал его, чуть склонив голову, как в детстве. И, высшая степень доверия, рука его была расслаблена, он не лез в карман, где пушка.

– Я ненавижу, – сказал Антон. – Таких, как ты. Но не ненавижу тебя. И я уважаю таких, как Витя. Но ненавижу Витю.

Все это, что про меня, что про Юрку, что про нас обоих, Антон говорил абсолютно одинаково, механически, словно воспроизводил заранее написанный текст.

В этот момент я заметил, как по его шее ползет муравей, я пришлепнул его большим пальцем, а Антон сказал:

– Больше никогда так не делай.

Я сказал:

– Не проблема – сам разбирайся со своими тараканами в голове.

– А ты все шутишь, Вить. Поздно уже шутить.

Девчата за нами подглядывали – я увидел их в большой комнате. Я махнул им рукой, мол, всё нормально.

Антон сказал: