— Как раз звонили вчера вечером. Требует тебя к себе начальство. Срочно!

— Зачем, не сказали? — обеспокоенно спросил Трофимов.

— Да разве ваши скажут? — удивился Мунтяну. — Думаю, не затем, чтобы благодарность объявить. За этим начальство не вызывает, уж поверь мне на слово.

Пока Трофимов раздумывал, ехать сразу же или дождаться Мадана, за дверью послышались неуверенные, робкие шаги, и в дверном проеме показался мужчина лет пятидесяти. Сняв кушму, он остановился, не решаясь войти. Его слезящиеся с мороза глаза обеспокоенно смотрели на председателя.

— Вызывали, товарищ председатель? — произнес он простуженным голосом. — Если насчет поставок, то я же все сдал… Даже больше… — Он тяжело повернулся в сторону Трофимова, связывая, видимо, неожиданный вызов в сельсовет с его, Трофимова, присутствием и явно ожидая от него поддержки.

— Ты не волнуйся, Илие Кондратьевич, — успокоил его Мунтяну. — С поставками у тебя полный порядок. Присаживайся, чего стоишь? Другой у нас, — он кивнул на Трофимова, — разговор будет.

Видимо, эти слова не успокоили, а, напротив, только прибавили беспокойства. Мадан переводил тревожный взгляд с Мунтяну на Трофимова.

— Ладно, хватит в прятки играть, не маленькие, — чуть повысил голос председатель сельсовета. — Расскажи-ка нам, Илие Кондратьевич, о своем соседе Василии Мугуреле.

— А чего о нем рассказывать? — удивился Мадан. — Ушел на ту сторону, и бог с ним. Оно и понятно — брат там у него, Григорий.

— А вы знали Григория? — Трофимов решил, что ему пора вмешаться.

— Как не знать! — снова удивился Мадан. — На моих глазах вырос. Я и отца ихнего покойного знал. Крепкий был хозяин, ничего не скажешь, но прижимистый. За мешок кукурузы два требовал отдать. Кулак, одним словом, нынче их так называют. Я у него батрачил… — он тяжело вздохнул. Мадану явно не хотелось вспоминать прошлое.

— А о сыне его, Василии, что можете сказать?

Мадан молчал, теребя в руках кушму. Наконец нехотя произнес:

— Сказать ничего не могу.

— Как это — не можешь? — председатель повысил голос. — Если спрашивают, отвечай.

— Погоди, Данила Макарович, — остановил его Трофимов. — Понимаете, уважаемый Илие Кондратьевич, — обратился он уже к Мадану, — мы же не просто так, из любопытства, интересуемся. Тут дело важное, можно сказать даже — государственное.

Мадан по-прежнему молчал, опустив голову.

— Да ты, Илие Кондратьевич, никак боишься этого Мугурела? председатель испытывающе взглянул на него. — Не ожидал, честное слово. Ты ж у нас передовик колхозного производства, ударник! И испугался какого-то кулака. Эх ты!