Павел полез под кровать.

— Да нет. Не там. — Остановил его Василий. — В коридоре, в шкафу посмотри. Или на шкафу.

Павел стащил со шкафа модный импортный чемодан на молнии и принес в комнату.

Дрожащими от счастья и волнения руками он достал из заколотого булавкой кармана медальон. Тяжелый, отливающий желтым матовым блеском, гладкий, как будто его все эти годы омывали морские волны. Не замечая выступивших на глазах слез и следящих за ним взглядами Курносова с Иваном, он надел цепочку на шею и, ощутив на груди давно забытую теплую тяжесть, прикрыл глаза, испытывая ни с чем не сравнимое чувство блаженства.

— Вернулся, — прошептал он, кладя руку на грудь. — Вернулся.

— Теперь, когда справедливость восстановлена, мы, пожалуй, пойдем, — вставая, проговорил Курносов.

— Что? — истерично воскликнул Иван. — Это все, зачем вы приходили? А как же «святая месть»? Что, карать подлеца и предателя никто не будет? Казнь не состоится? — Его вид был отвратителен и жалок, а эти крики были похожи на вопли юродивого или полоумного.

— Ну, почему же. Состоится. Но медленная, — останавливаясь в дверях, проговорил Василий. — Ты будешь жить и помнить, что я знаю о тебе все, что я в любой момент могу набрать телефонный номер Николая Дмитриевича и сообщить ему, кто же на самом деле его зять. И возможно, я вскоре это сделаю. Но сперва посмотрю, как тебе поживется без медальона. — Он нехорошо улыбнулся, глядя на Скороходова, и, не добавив больше ни слова, вышел из номера.