Я готов пожертвовать своими коммерческими интересами, раз все хотят этого. Я сделаю это, мое слово тому порукой, а большинство из присутствующих здесь знают цену моему слову. Но у меня есть личный интерес, и прошу вас всех отнестись к нему с вниманием. Мой младший сын вынужден скрываться на родине, потому что над ним висит обвинение в убийстве полицейского капитана. Мне необходимо добиться, чтобы власти сняли это ложное обвинение — он вернется домой чистым перед лицом закона. Я это сделаю, это моя забота, как. Или придется самому найти истинного виновника, или убедить полицию, что свидетели и информаторы дали ей ложные сведения. Как бы то ни было и чего бы это ни стоило мне, я найду способ вернуть сына домой. Однако я человек суеверный, и, хотя суеверие кому-то может показаться смешным, признаюсь вам сегодня в этом. Что поделаешь? Поэтому если вдруг с моим сыном произойдет любой несчастный случай: полицейский или офицер его застрелит или сам он повесится в следственной камере, когда неожиданно объявятся новые свидетели, показывающие на него, скажу откровенно, мое суеверие подскажет мне, что во всех этих бедах следует искать злую волю кого-то из здесь присутствующих. Более того, даже если в него ударит молния, я стану винить вас. Если самолет, на котором он полетит, упадет в море, и пароход утонет среди океана, если он подхватит смертельную лихорадку или на его автомобиль наедет поезд, то мне, при моем суеверии, невозможно будет отделаться от мыслей, что дело нечисто, что кто-то из членов нашего сообщества желает мне зла. А такого зла, уважаемые джентльмены, такого нового горя я никогда не прощу никому на свете. В остальном же — клянусь невинными душами моих дорогих внуков! — я буду верен мирному договору, который мы заключили здесь. В конце концов, если даже те ненормальные, которые втянули в войну полмира, нашли возможность договориться между собой, уж мы-то не уступим им.

С этими словами дон Корлеоне вышел из-за своего места и направился туда, где сидел дон Филипп Таталья. Тот поднялся ему навстречу, и они обнялись и расцеловали друг друга. Остальные дружно зааплодировали. Все находящиеся в зале повставали со своих кресел, стали пожимать руки дону Вито и дону Филиппу, поднимать тосты в их честь. Каждый понимал, что объявленная сейчас дружба не будет самой горячей и нежной, что едва ли дон Вито Корлеоне и дон Филипп Таталья с этого момента начнут посылать друг другу рождественские подарки. Но они хотя бы не станут подсылать друг другу убийц, чего вполне достаточно, чтобы отныне считать их друзьями. Только это и требовалось, объективно говоря.