Женщина указала на желтый чинцевый диван у кофейного столика, заставленного статуэтками: фарфоровые ризеншнауцеры, пастушьи собаки, чаши для пальцев. Над китайской вазой взрывался букет свежих красно-желтых тюльпанов – под цвет желтых стен и красных курток охотников на лис с гигантского полотна маслом.

Нора чопорно села подле меня и сложила руки на коленях. Похоже, нервничала.

– Принести вам пока чаю? Миссис Дюпон договаривает по телефону.

– Чай бы не помешал, – ответил я. – Спасибо.

Женщина выскользнула из комнаты.

– Вот это и называется «непристойная роскошь», – прошептал я. – Эти люди – отдельный чудной биологический вид. Даже не пытайся их понять.

– Видел – в коридоре доспехи стояли? Настоящие сияющие доспехи, стоят себе, рыцаря ждут.

– Два процента богатейших людей владеют половиной богатств земного шара. Лично я считаю, что вся она хранится в этой квартире.

Нора, прикусив губу, указала на приставной столик, где в антикварной серебряной рамке стояла черно-белая фотография. Оливия подле Принца, лет двадцать назад. Они в обнимку позировали перед антикварным же «бентли» возле исполинского загородного особняка. Взглянешь на лица – вроде счастливы, но это, конечно, мало о чем говорит. На фотографиях все улыбаются.

Нора рывком выпрямилась.

В комнату вошла женщина. Я вскочил, Нора, нервно расправляя юбку, последовала моему примеру.

Оливия.

Она не шла – скорее плыла, и под ногами у нее толклись три пекинеса. Очевидно, комнату декорировали под хозяйку – ну, или наоборот. Русые с сединой волосы до подбородка – густые карамельные завитки вокруг лица – подходили к персидскому ковру, к резным львиным ногам стола, даже к серебряной сигаретнице с изысканной резьбой на крышке: инициалы «ОДЭ», буковки – как волосяной колтун, забившийся в душевой сток.

Уж не знаю, чего я ждал, – пожалуй, гранд-даму, всю в волдырях драгоценностей, – но Оливия оказалась замечательно легка, воздушна и без излишеств. Она надела простое черно-серое платье, шею дважды оплели пухлые жемчуга. Приятное и нежное овальное лицо, аккуратный макияж, длинные лучины бровей над ярко-карими глазами, изящная шея – точно стебель цветка, едва-едва начинающего увядать. Сколько раз Марлоу Хьюз мечтала свернуть эту шейку?

Оливия с улыбкой приблизилась, и я заметил, что правая рука ее безвольно висит на перевязи из черно-красного цветастого шарфа. Рука застыла сломанным крылом, но Оливия, видимо, была полна решимости сносить увечье с доблестью: ногти на высохшей руке безупречно выкрашены в помидорный цвет.

На безымянном пальце здоровой руки, которую она как раз протянула нам, красовался бледно-голубой алмаз – карат двенадцать, не меньше. Он уставился на нас немигающим глазом жертвы гипноза.