Она в задумчивости умолкла. Три служанки в униформе принесли чай и принялись накрывать столик: тонкий фарфор, пятиэтажная серебряная ваза, груженная пирожными, птифурами, мини-кексами и треугольными сэндвичами. Оливия сбросила бархатные туфли – «Стаббз и Вуттон», отметил я, «Найки» для миллиардеров, – подобрала под себя ноги в черных чулках. Служанки разливали чай, а Нора, ошеломленно моргая, разглядывала великолепие сервировки.

– Спасибо, Шарлотта.

Шарлотта и остальные девушки кротко кивнули и метнулись прочь, неслышно ступая по ковру.

– Вы, вероятно, недоумеваете, зачем я вас позвала, – промолвила Оливия, глотнув чаю. – Вы вернулись к расследованию Кордовы, не так ли?

Она отставила чашку и взглянула на меня в упор. Глаза у нее блестели, как у школьницы.

– Откуда вы знаете?

– Аллан Каннингэм.

Знакомое имя.

– Директор клиники «Брайарвуд». Я для них собирала средства. Он сказал, что поймал вас на той неделе – вы весьма бесстыдно разнюхивали что-то на территории. Притворяясь будущим пациентом.

Ах да – Каннингэм. Который отволок меня в службу безопасности и угрожал арестом.

– И как продвигается расследование? – поинтересовалась Оливия.

– Люди разговаривать не хотят.

Она поставила чашку на блюдце, села поудобнее.

– Я – хочу, – объявила она.

Такая прямота меня позабавила, и я не сдержал улыбки:

– О чем?

– О том, что знаю. А знаю я немало, уверяю вас.

– Из-за сестры?

Улыбка ее угасла. Надо же – я-то думал, она давным-давно пришла в себя, спрятала Марлоу в сейф, где хранит детство, заперла и выбросила ключ. Ан нет – упоминание о сестре явно ее раздосадовало.

– Мы с Марлоу не общались сорок семь лет. Не знаю, что она думает про Станисласа и что с ним пережила. Однако я и сама сталкивалась с Кордовой. И не желала об этом говорить. До сего дня.