Потом он обнимает ее и что-то говорит, она помнит его искаженное окровавленное лицо и помнит, что ей было его жаль.

Потом она опустила глаза и увидела, что его рукава забрызганы красным.

Он пытался уговорить ее пойти с ним, но она отказалась. Может, он даже пытался увести ее. Она не помнит.

Потом она недолго посидела на кожаном диване, посмотрела в большое окно, за которым чернела ночь.

Ей кажется, она слышала, как Мэтт уезжал, хотя, конечно, это невозможно, ведь квартира на двадцать седьмом этаже.

Она не помнит, как позвонила мне.

Она ни разу не посмотрела на пол.

Мы сидим на тротуаре у входа в полицейский участок. Она заканчивает свой рассказ, нам очень холодно, но мы не хотим внутрь.

– Помню, что в какой-то момент я закричала: «Как ты мог так поступить со мной?» – вспоминает она с горьким смешком. – Но к кому из них я обращалась?

«Как ты мог так поступить со мной?» Продолжает ли она повторять это во сне?

– Когда я вернулась домой, все ящики были вывернуты, содержимое секретера валялось на полу. Он все перерыл, – рассказывает она. – Но что его заставило это сделать, я так и не узнала.

Я ничего не отвечаю.

– Мне кажется, он не собирался стрелять, – говорит она. – Он не такой.

– Но если Мэтт расскажет, как все было, если вы оба расскажете, – говорю я чуть громче, – может быть, они его отпустят?

Она устало смотрит на меня, будто спрашивает: «А что дальше, Эдди? А дальше что?»

– Я видела его лицо за секунду до смерти, – произносит она. – Лицо Уилла. Видела, как он смотрел на Мэтта.

Она поворачивается ко мне.