Когда-то Кот надеялась, что в один прекрасный день она поймет свою мать и найдет достаточно вескую причину, чтобы простить ее. Втайне она даже мечтала о том, что когда-нибудь – помоги ей, Боже! – они с матерью сумеют достичь некоего перемирия. Конечно, между ними никогда уже не могло возникнуть нормальных, здоровых отношений, какие должны существовать между матерью и дочерью, да и просто друзьями они вряд ли бы стали, однако тогда это казалось Кот возможным. По крайней мере, они с Энне могли бы поужинать вместе в каком-нибудь уютном кафе с видом на море, под большим пестрым зонтиком на плоской крыше гасиенды, где они не стали бы вспоминать прошлое, а поговорили бы о фильмах, о погоде или о том, как сверкают чайки в сапфировой небесной вышине, – возможно, без любви, но и без ненависти. Теперь же Котай стало ясно, что, если бы даже каким-то чудом она выпуталась из этой переделки живой и невредимой, она никогда не смогла бы достичь той высокой степени понимания, о которой мечтала, да и примирение между ней и матерью вряд ли было возможно.

Человеческая жестокость и коварство оказались стократ сильнее способности к пониманию. Ответов не существовало, были только предлоги и увертки.

Котай почувствовала себя потерянной и разбитой. Она словно попала в место, еще более незнакомое и чуждое, чем кухня Крейбенста Вехса, а сгущающая темнота вокруг стала угрожающей.

За всю свою жизнь она ни разу не признала себя побежденной, во всяком случае в полном смысле этого слова. Да, ей бывало страшно, а порой она чувствовала себя растерянной и бессильной, однако всегда в подобной ситуации она держала в голове карту, на которой – пусть несколькими скупыми штрихами – был намечен обходной путь, и Кот легко было поверить, что у нее в голове есть особый компас, который никогда не подведет. Множество раз Кот оказывалась в местах подозрительных и опасных, но она всегда знала, что выход есть, – так, в зеркальном лабиринте комнаты аттракционов есть безопасный путь, ведущий к свободе сквозь твои собственные бесчисленные отражения, сквозь прочие искаженные, пугающие образы и загадочные серебристые тени.

Но на этот раз никакой карты у нее в голове не было.

И компаса тоже не было. Сама жизнь превратилась в огромный зеркальный лабиринт, и Кот заблудилась в его комнатах, словно в раковине моллюска-наутилуса, но рядом с ней не было никого, к кому можно было бы обратиться за помощью или просто протянуть руку.

Эти печальные размышления в конце концов привели Кот к убеждению, что с самого рождения у нее, по сути, не было матери; теперь же, когда ее лучшая подруга лежала мертвой в фургоне Вехса, Кот хотелось только одного – знать имя своего отца и хотя бы раз увидеть его лицо. Девичья фамилия матери тоже была Шеперд, и официально она никогда не была замужем. «Радуйся тому, что ты незаконнорожденная, дурочка, – говаривала ей Энне, – потому что это означает свободу. У детей, родившихся в неполной семье, вдвое меньше родственничков, которые цепляются к тебе, как пиявки, и начинают высасывать душу». Всякий раз, когда Кот спрашивала об отце, мать отвечала, что он умер; при этом ее глаза оставались сухими, а голос звучал легко и беззаботно. Энне никогда не рассказывала Кот, как выглядел ее отец, кем он работал и где жил, и даже отказывалась признать, что у него было обычное человеческое имя. «К тому времени, когда я была беременна тобой, – заявила однажды Энне, – я уже давно с ним не встречалась. Он ушел в прошлое. Я ничего не говорила ему о тебе, и он так ничего и не узнал».