Он поворачивается ко мне, сжимает мои колени. Руки как клешни. Правило «не прикасаться к Милли» забыто напрочь. Я хочу отстраниться, закрыть глаза. Я не хочу, чтобы он видел выражение, которое появится в них, когда он произнесет слова, которые, как я догадываюсь, намерен произнести:

– Она умерла, Милли. Моя Фиби умерла.

И он начинает рыдать, убирает руки с моих колен, охватывает ими себя. Со скрещенными на груди руками снова начинает раскачиваться.

– Я ничего не понимаю, я видела ее в школе сразу после звонка.

Он резко встает. Движение помогает рассеять тяжесть на душе, мне тоже. Он идет к камину, потом обратно. Бормочет и шепчет что-то. Кажется, он так вечно будет шагать, потом вдруг останавливается, смотрит на меня, как будто впервые заметил, что в комнате не один. Он подходит ко мне, опускается на колени передо мной, опять словно надевает врачебную шапочку. Нащупывает твердую почву. Как играть эту роль, он хорошо знает, это привычнее, чем самому находиться по одну сторону с горем.

– Прости меня, Милли, – говорит он. – Прости.

– За что вы просите прощения?

– Тебе столько пришлось пережить.

Он падает как подкошенный, его ломают мучительные рыдания, каждый вдох дается с трудом. Я тоже начинаю плакать, его боль затопляет пространство вокруг меня. Я пытаюсь сказать ему, что все пройдет, уж как-нибудь, да пройдет. Протягиваю руку, кладу ему на голову. Думаю, что это помогает, потому что его рыдания становятся тише, он снова садится на колени и начинает массировать себе оба виска, запуская пальцы в волосы, раз, другой, третий. Глубокие вдохи, их он делает один за другим, вдох через нос, выдох через рот.

– Как это случилось? – спрашиваю я.

– Мы думаем, что она упала с перил лестницы, полиция сейчас изучает место.

– Упала?

– Я не могу обсуждать детали, Милли. Пожалуйста. Не сейчас.

– А где Саския?

В аду, таков, я думаю, был бы его ответ, если бы он решился произнести его вслух, если бы ему хватило духу. Чувствуется запах виски, когда он открывает рот. Он сказал, что не может обсуждать детали, но не обсуждать их он тоже не может, они крутятся у него в голове по кругу, как запись в сломанном магнитофоне. Рядом с ней на полу лежал телефон, говорит он. Я сто раз говорил ей, не сиди на перилах, ты упадешь. Она не слушала, она никогда не слушала. Она, черт возьми, никогда не слушала. Он снова начинает плакать, закрывает лицо.

– Вы не виноваты, Майк.

Снова звонок в дверь, голоса. Деликатный стук в дверь. Валери входит в комнату, говорит – простите, полиция хочет поговорить с вами, они сказали, вы можете вернуться домой, если хотите. Майк кивает, двумя руками поднимает себя с дивана, ноги подкашиваются. Валери выходит, говорит, что будет ждать в холле.