— Доброе утро! — говорит Реми.

Клементина вскрикивает, встает, роняет ножницы, и те втыкаются в паркетный пол. Реми подходит ближе, держа руки в карманах. До чего же она маленькая, вся сморщенная, узловатая, за очками в металлической оправе слезятся старческие глаза. Реми галантно наклоняется и поднимает ножницы, при этом нарочно стараясь не опираться на стол. Клементина, судорожно сжав руки, смотрит на Реми с благоговейным ужасом.

— Что ж ты так! — говорит Реми. — Могла бы прийти да помочь мне.

— Но твой отец запретил…

— Да, с него, пожалуй, станется.

— И врач сказал, что ты должен сам, один встать на ноги.

— Какой врач?.. Целитель что ли?

— Да. Ты, оказывается, давно уже мог бы ходить, просто страх не давал тебе настроиться и пойти.

— Кто это тебе сказал?

— Твой отец.

— Короче, меня парализовало потому, что я сам того захотел, так что ли?

Разозлившись, Реми пожимает плечами. Завтрак его готов, серебряный кофейник шумит на электрической плитке. Реми наливает себе кофе. Старая служанка все еще смотрит на него.

— Да сядь же ты, — ворчит он. — А где Раймонда?

Клементина вновь берется за штопку, опускает глаза и бормочет:

— Я за ней не присматриваю. Когда ей нужно, тогда и уходит и не говорит куда.

Реми маленькими глотками пьет кофе. Он несчастен: ведь в нормальной, хорошей семье в такой день все остались бы дома и окружили заботой чудесно исцелившегося. А здесь… Даже Раймонда бросила его. Куда теперь идти? Зачем? Реми, прищурив глаз, закуривает сигарету.

— А что ты так на меня смотришь, Клементина?

Она вздрагивает, поднимает очки на лоб и вытирает веки.

— Как ты теперь похож на мать!

Бедная старушка, видно, уже спятила! Реми выходит во двор, бесцельно бродит перед пустым гаражом. В глубине его Адриен поставил маленькую черную инвалидную коляску с ручным приводом. Надо будет отдать кому-нибудь эту коляску. Надо порвать со своим неотвязным прошлым. Попытаться жить как все нормальные люди, стать счастливым, беззаботным, жизнерадостным юношей. Реми останавливается у оранжереи, приникает лицом к стеклу. Бедная мама! Если б она могла видеть этот кусочек девственного леса! Значит, здесь больше никто не бывает? Заброшенные пальмы кажутся больными; в маленьком бассейне гниют листья; папоротники чудовищно разрослись, заполнили собой все и превратились в сплошные заросли. В этот дикий сад Реми не смеет войти. Как будто здесь мамина могила! Вот что надо было поддерживать в хорошем состоянии — эту оранжерею, где мама так любила уединяться. К ней на могилу уже давно никто не ходит. А между тем близится праздник Всех святых. Реми вспоминает, как они в последний раз ходили на кладбище Пер-Лашез: он был тогда совсем малышом, и Адриен нес его на руках. Раймонда в ту пору у них еще не служила… Все остановились около одной из аллей, и кто-то сказал: «Вот здесь!» Реми швырнул букет на какую-то гранитную плиту, а после, в машине, долго-долго плакал, пока не заснул. С тех пор он ни разу там не был: врач запретил. А какой врач — и не вспомнить, столько их перебывало! Но уж теперь никто не помешает Реми пойти на кладбище. Вдруг мама каким-то таинственным образом узнает, что ее сын ходит, что он стоит здесь, возле нее? О кладбище, конечно, никому говорить не надо. Никому, даже Раймонде. Есть такое, что их не касается, во что они больше никогда вмешиваться не будут. С сегодняшнего дня Реми выходит из-под их опеки. У него теперь есть своя, личная, жизнь.