— Уверен. Я хорошо знал их, мы работали вместе в курзале в Гамбурге.

Комиссар пристально посмотрел на Людвига. Позади комиссара стоял инспектор, здоровенный парень в плаще, щеку его пересекал странный шрам, похожий на трещину. Людвиг все смотрел и смотрел на этот шрам.

— Почему вы не сообщили об этом раньше? — спросил инспектор. — Вот уже месяц как дело закрыто.

— Я приехал во Францию пять дней назад. Я жонглер, работаю у Амара, — объяснил Людвиг. — Друзья сообщили мне, что малышки нет в живых… Аннегре… Я был потрясен.

— Еще раз повторяю: дело закрыто, — проворчал комиссар. — Вы можете сообщить нам новые факты?

Или хотите сказать, что девушка убита?

Людвиг опустил глаза и сложил на коленях руки.

— Я ничего не хочу сказать, — вздохнул он. — Я просто хочу узнать, какая из них умерла. И что стало с другой. Почему о ней больше не слышно. Будто ее и не было…

Комиссар позвонил.

— Вы готовы подписаться под заявлением? Точно их было две?.. Я-то вам верю, но если придется открывать дело по новой…

— Странная история, — пробормотал инспектор.

История и в самом деле странная! Началась она много-много лет назад. И поначалу была историей одного мальчика. Зато потом…

I

I

Кошмар какой-то — нет, не ночной кошмар, от которого вы просыпаетесь с криком в тишине уснувшего дома, скорее кошмар того, кто проснулся и не узнает ничего вокруг, кошмар потерявшего память: что это за кровать? Откуда здесь окно? А я?.. Кто я?.. Пьер Дутр открыл глаза: напротив него, откинувшись на спинку кресла, дремала молодая женщина, справа перешептывались и тихо смеялись два розовощеких блондина, слева — стекло, пустота, пространство, затянутое бесформенной белесоватой пеленой. Дутр устроился поудобнее, надеясь приманить сон. Снова закрыл глаза, но руки спать не желали, ноги хотели размяться, плечи ныли. Пьер попытался представить себе город, где-то там внизу, не видный из-за пелены тумана… и своего отца при смерти. Профессор Альберто! Ах, как стало больно где-то внутри, жгучий след как от пореза бритвой. Да, кошмар, сплошной нескончаемый кошмар. Он начался в Версале, в приемной у отцов-иезуитов, еще давным-давно, много лет тому назад. Дутр увидел себя совсем маленьким: он сидит на стуле и держит на коленях берет, а его отец тихо беседует с монахом. Потом подошел другой монах и увел Пьера за руку. Лестницы, коридоры, кроватка и шкафчик, где сложено его белье. С этих пор все, что ему принадлежало, помечалось цифрой «4». Целых двенадцать лет он был четвертым номером. Двенадцать лет пансиона! Если перевести на дни, голова закружится. Одна и та же картинка, она повторяется и повторяется бесчисленное количество раз, он хотел бы забыть эту картинку. Он был несчастлив? Нет. Его не обижали. У него все было. О нем заботились. Монахи даже любили его. На свой лад, конечно. Они тоже знали, что малютка Дутр не такой, как все… Дутр смотрел в темноту и слушал размеренный рокот моторов. С неимоверной быстротой он удалялся от Франции. Неожиданно он оказался между прошлым и будущим и мог окинуть взглядом всю свою жизнь. Он видел малютку Дутра — там, внизу. Бог, говорят, видит так всех людей. Чудной мальчуган — хлипкий, неуклюжий, застенчивый, рассеянный. Он таился ото всех и ничего не рассказывал о себе даже отцу-исповеднику. Ко всему безразличный и вместе с тем очень послушный, как маленький хорошо отлаженный автомат, — ни одного опоздания: ни в церковь, ни в класс, ни в столовую… И все-таки его часто вызывали к отцу-ректору, и тот спрашивал: