— А мама приедет?

— Конечно! У нее много работы, она переутомилась. Но в следующий раз…

Дутр так ни разу и не увидел свою мать. Но каждый вечер он смотрел на фотографию: сверкая драгоценностями ярче, чем Дева Мария в часовне, она стояла и лукаво улыбалась из-за веера, собираясь выйти на сцену. Мама у Дутра была очень красивая, и Пьер не понимал, почему отец словно бы смущался, услышав его вопрос. Отец сразу поворачивался к чемодану, с которым приехал, и спрашивал:

— А знаешь, что я тебе привез?

Он дарил Пьеру часы, ручку, бумажник, но часы были фирмы «Омега», ручка — «Ватерман» с золотым пером, а в бумажнике лежала пачка тысячных банкнот. Дутр застенчиво подходил и брал подарки. На секунду он прижимался лицом к пиджаку отца, вцеплялся в него руками — ведь он вот-вот уйдет! — и с трудом сдерживал слезы.

— Ну что ты, сынок. У тебя же все в порядке?

— Все, папа.

— Ты же знаешь, мы скоро обоснуемся в Париже.

— Знаю, папа.

— Ну так что ж ты?.. Через месяц я снова к тебе приеду. Учись хорошо, старайся нас порадовать.

Били часы. Пьер как во сне провожал отца до двери. У него навсегда остался в памяти характерный отцовский жест: прежде чем открыть дверь, отец оглаживал ладонями загнутые поля фетровой шляпы и щелчком сбивал с рукава плаща пушинку… Хлопает дверь. Еще секунду виден отчетливый силуэт, минующий привратницкую. Пьер опять один, в темноте, и опять текут недели и месяцы. А семейство Альберто тем временем продолжает свое бесконечное турне, пересекая моря и океаны… У Дутра так и не хватило смелости задать отцу мучившие его вопросы: какие номера они показывают? Много ли зарабатывают денег? Трудно ли научиться их ремеслу? Иногда Дутру хотелось знать хоть что-то о таинственной профессии родителей, чтобы раз и навсегда заткнуть рот своим одноклассникам. Он попросил одного из приходящих учеников купить ему «Руководство иллюзиониста», но сразу стал в тупик перед сухими схемами и туманными объяснениями. Схем он изучать не захотел, книгу забросил и сам не заметил, как перестал считать дни в ожидании следующего приезда отца. Мало-помалу им овладело приятное оцепенение сна, послушного колоколу коллежа, и когда ему вдруг говорили, что его дожидаются в приемной, сердце у него падало. Отец с сыном оглядывали друг друга почти подозрительно. Сын рос, вырастал из своих костюмов, а у отца седели виски и на щеки ложились морщины. Раз от разу лицо профессора становилось бледнее, глаза западали глубже, и меловое лицо с темными впадинами казалось загримированным. Дутр давно понял, что с отцом ни в коем случае нельзя говорить о будущем, и они болтали о пустяках. Да-да, кормят прекрасно. Нет-нет, ученье не утомительно. По лестнице знаний Дутр продвигался крошечными шажками, постоянно спрашивая себя: «Сколько еще времени они собираются меня здесь держать?» Товарищи его уже мечтали о том, кем станут вскоре. Прогуливаясь за оградой и куря американские сигареты, они делились своими планами на будущее. Когда о будущем спрашивали Дутра, он всегда отвечал одно и то же: «Я буду заниматься кино». И ему верили. Насмешки давно остались в прошлом. Бесстрастный, пренебрегающий занятиями Дутр внушил в конце концов своим одноклассникам то мнение о себе, какое хотел внушить: он казался им богатым, пресыщенным молодым человеком, который презирает труд и ждет своего часа. Но про себя Пьер прекрасно знал, что и это только сон, и безнадежное отчаяние закрадывалось ему в сердце. Потерянно оглянувшись вокруг, он невольно прикрывал глаза рукой.