— Была.

— О чем?

— О наших делах.

— Он был спокоен?

— Нет. Он был взволнован.

— У вас, отца, нет объяснений этой взволнованности?

Дорнброк отрицательно покачал головой.

— Вы верите в то, что ваш сын мог покончить с собой?

Дорнброк смотрел на Берга и не говорил ни слова. Они смотрели друг на друга, и лица их были непроницаемы.

Берг, впрочем, заметил, как дрогнули губы Дорнброка, это было только одно мгновение, но и Дорнброку было достаточно одного лишь мгновения, чтобы увидеть, как прокурор заметил эти его дрогнувшие губы.

«Ну и что? — глядя на Берга, думал Дорнброк. — Ну и что, прокурор? Ты идешь по горячему следу, но моего мальчика больше нет. Нет больше моего Ганса, а если я сейчас назову тебе имя, тогда не будет и моего дела, и тогда уже вовсе ничего не останется в этом мире…»

— Вы можете сказать мне, что вменялось в обязанности вашему сыну во время его последней поездки?

— То же, что и всегда: решение дел, связанных с производством и финансированием нашего предприятия.

— Вы можете ознакомить меня с деловыми бумагами, со всеми документами, связанными с его поездкой?

После долгого молчания Дорнброк отметил:

— Я должен согласовать это с наблюдательным советом.

— Когда мне следует ждать этого согласования?

— Как только врачи позволят мне встать.

— По телефону согласовать нельзя?

— У нас так не принято.