Дорнброк закрыл глаза, давая понять, что он очень устал.

— Итак, вы считаете возможным самоубийство вашего сына? — тихо спросил Берг. — Вы, отец, считаете это возможным?

И Дорнброк, не открывая глаз, ответил:

— Да.

…Берг знал теперь почти все о последнем дне Ганса Дорнброка. Он опросил сорок семь свидетелей и сейчас имел точную схему того рокового дня. Оставался лишь один пробел. Берг знал, что, вернувшись из Токио, прямо с аэродрома Ганс поехал на теннисный корт. Он сыграл два хороших гейма один на один с тренером Людвигом, потом провел шесть геймов в паре с Вилли Доксом, журналистом из Лондона, а после этого, приняв горячий душ, отправился в свое бюро.

Берг знал теперь, что секретарь передал Гансу список звонивших во время отъезда. Набралось три странички плотного машинописного текста. Ганс пробежал фамилии, споткнулся на одной — «Павел Кочев. Болгария», поинтересовался:

— Кто это?

— Ученый из Болгарии. Стажируется в Москве. Хотел встретиться с вами.

— Это его телефон?

— Да. Но я думаю, что он уже уехал. Звонок был неделю тому назад.

— Что ему нужно?

— Он не сказал об этом. Он лишь поинтересовался, не можете ли вы с ним встретиться.

— Благодарю вас. Попросите ко мне доктора Бауэра.

Но Берг не знал, о чем беседовал Ганс с Бауэром, и это был тот главный пробел, который сводил на нет все доказательства прокурора…

…Когда Бауэр вошел к Гансу, по обыкновению подтянутый, улыбающийся, Дорнброк представил себе, как сейчас изменится Бауэр, когда он скажет ему о провале переговоров с Лимом. Ганс знал, что всю предварительную работу проводил Бауэр, и понимал, какой это будет для него удар, — отец простит Ганса, но он никогда не простит провала Бауэру.

— Я должен вас огорчить, — сказал Ганс, — наши азиатские планы подлежат переосмыслению.

— Да? — удивился Бауэр. — А мне казалось, что там все отлажено достаточно точно.

— Мне тоже так казалось поначалу. Однако неразумное упорство китайской стороны…