— Ну, еще пиджак! — отмахнулся Степан. Подумал и согласился: — Ладно!.. А рубашку синюю выстираешь?

— Стираю уже... — кивнула на корыто мать. — Завтра к вечеру выглажу.

— Мне утром надо, — забеспокоился Степан.

— Разве не вечером у вас конференция? — пряча улыбку, спросила она.

— Утром, — сказал Степан и отвернулся. Теперь у него покраснели уши. Это он знал точно! Они всегда у него краснели, когда он врал.

Таисия Михайловна смотрела на него и беззвучно смеялась...

Когда он вышел во двор в начищенных сапогах, синей наглаженной — успела все-таки мать! — рубашке, в полосатом пиджаке, от которого попахивало нафталином, поджидавший его Санька только присвистнул. Он и сам приоделся в какую-то кацавейку, смахивающую на женскую кофту.

— Куда пойдем? — подбежал он к Степану.

— Сейчас — на толкучку, — ответил Степан и подбросил на ладони зажигалку.

— А потом куда? — спросил Санька, все еще оглядывая Степана.

— На кудыкину гору! — щелкнул его по носу Степан и пошел через двор к пустырю.

Санька побежал за ним.

Народу на толкучке было еще мало, и Степан сразу углядел худого человека в солдатской шинели внакидку. В одной руке он, не таясь, держал две пачки махорки, а другую то и дело подносил ко рту, глухо и надсадно кашляя.

Степан, не торгуясь, отдал ему зажигалку за пачку и заторопился к выходу.

— А куда теперь? — едва поспевал за ним Санька.

— На другой толчок! — усмехнулся Степан.

Санька недоверчиво посмотрел на него, помолчал и сказал:

— Глаху-то утром выписывают.

— Ну и на здоровье! — старательно обходил лужи Степан.

— Сам ведь спрашивал... — надулся Санька.