— Ну и что? — как можно равнодушнее ответил Степан и отвернулся.

Ему вдруг стало жарко, как будто он шуровал у открытой дверцы раскаленной печки. Почему-то горело лицо, особенно щеки, и был он, наверно, красный, как вареный рак.

Но Таисия Михайловна ничего не заметила, умиротворенно улыбалась и рассказывала:

— Катерина пирог заворачивает... На два своих платьишка муки ржаной кулек выменяла, картошки, пузырек масла конопляного. Все честь по чести. «Дочку, — говорит, — побаловать хочу». Слышишь, Степа?

— Не глухой, — все еще не оборачиваясь, отозвался Степан.

— А она ее мамой не назовет никогда... — вздохнула Таисия Михайловна. — Все «тетя Катя» да «тетя Катя»! А ведь сызмальства живет... Гордая!

— Ты зато всю жизнь кланялась! — сам удивляясь свой горячности, сказал Степан. — Отец тише воды, ниже травы ходил! И чего вам за это? Шиш!

— Жестокие вы какие-то растете... — растерялась Таисия Михайловна.

— Выросли уже... — буркнул Степан и с вызовом добавил: — Что же ей, за пирог с картошкой продаваться? А может, она свою мать помнит. Тогда как?

— Ты чего это разошелся? — удивилась Таисия Михайловна, внимательно посмотрела на сына и спросила грустно и насмешливо: — Если ты такой заступник, что ж ни разу в больницу не сходил?

«Да ходил я! Ходил!..» — хотел закричать Степан, но промолчал. Расскажешь ей разве, как уговаривала его Настя сходить вместе в больницу, а он отнекивался, отшучивался, злился, и Настя шла одна или с другими девчатами, а один раз ходила с Лешкой, и тот вернулся из больницы какой-то тихий, неразговорчивый, а когда он небрежно спросил: «Ну, как там Глаха? Чирикает?» — Лешка посмотрел на него, как будто никогда раньше не видел, и ответил, как ножом полоснул: «Не приведи тебе так чирикать. Не выдюжишь: кишка тонка!» Повернулся и ушел. И спину сгорбил, как Глаша.

Тогда Степан решился пойти в больницу. Завел разговор с Настей. Вроде случайно спросил, в какой Глафира лежит палате, сколько там окон и куда выходят — мол, светло ли ей там, — а сам соображал: второй этаж, окно во двор, если от угла считать — ее окно шестое. Настя еще тогда спросила: «Чего тебе ее окно? Стекольщик ты, что ли?» Степан отшутился, что Глаха, мол, по окнам главный специалист: ловка их мыть, а Настя — по паркету: до сих пор в клубе плашки дубовые под ногами гуляют, так надраила! На том разговор и кончили, а на следующий день Степан пошел в больницу.

В пятницу это было, в приемный день.

В одной половине больницы был лазарет, и на бульварчике шла бойкая мена: раненые промышляли махорки или чего покрепче, взамен совали солдатское бельишко и горбушки сбереженного хлеба.