Степану почему-то стало трудно дышать, он проглотил комок в горле и, опять вдруг оробев, брякнул:

— Сегодня конференция. Явка обязательна!

Глаша опять тихо, по-новому, засмеялась, а Екатерина Петровна замахала на него руками:

— Человек из больницы только! Ополоумел ты совсем?

Степан смотрел в улыбающиеся глаза Глаши, сам счастливо улыбался и твердил:

— В порядке революционной дисциплины!

Екатерина Петровна в сердцах даже плюнула и пошла вперед.

Глаша, по старой привычке смешливо втянув голову в плечи, сказала:

— Приду, Степа...

И пошла за Екатериной Петровной.

А Степан стоял и улыбался. Смотреть на него было смешно, и Санька сделал вид, что его ужас как интересует воробьиная возня. Степан обернулся, увидел деликатно смотрящего в сторону Саньку и надвинул ему картуз на уши. Поднял за козырек и спросил:

— Ты чего?

— Так... — застенчиво ответил Санька.

— Квак! — передразнил его Степан и засмеялся.

Солнце разорвало тучи, заблестели лужи, громче зачирикали воробьи, ветер трепал ветки деревьев, небо голубело и наливалось теплой синевой.

Вечером в клубе набилось народу, как на вокзале. Сидели на скамейках, пуфиках, в креслах, притащили откуда-то диван с высокой спинкой, опоздавшие устраивались на подоконниках и просто на полу.

Стол отодвинули к стене, накрыли его куском кумача, вместо графина поставили чайник с водой и жестяную кружку.

Давно здесь не собиралось столько подростков сразу! Одни подыскали себе хоть какую работенку и забегали в клуб изредка, других увозили к деревенским родичам на картошку и молоко, кто-то уезжал с заводом, когда к Питеру подходили немцы, а теперь, встретившись с дружками, они слушали новости, рассказывали сами, над кем-то смеялись, кого-то жалели. Девчата перешептывались, пересмеивались. Парни перекликались с ними, узнавая и не узнавая. Санька развлекался тем, что то закрывал уши ладонями, то открывал их. В ушах было то тихо, то грохотало и перекатывалось.

— Море Балтийское! — кричал Санька и показывал Степану на свои уши.