Степан попятился к двери, открыл ее спиной и затопал по коридору. А Глаша стояла и смеялась. Тихо-тихо...

Екатерина Петровна посмотрела на нее и поинтересовалась:

— Что за праздник?

— А?!.. — встрепенулась Глаша.

— И слух потеряла! — покачала головой Екатерина Петровна. — Достань-ка шлепанцы мои под кроватью.

Глаша поспешно кинулась к кровати, встала на коленки спиной к Екатерине Петровне и подозрительно долго шарила там.

Екатерина Петровна усмехнулась и спросила:

— Любишь ты его, что ли?

— Кого? — испугалась Глаша.

— Степана.

Екатерина Петровна взяла у нее из рук шлепанцы, присела на стул и, снимая мужнины сапоги, нет-нет да и поглядывала на Глашу. Глаша смотрела в темное окно и молчала. Потом вдруг сказала, не оборачиваясь:

— Не знаю я ничего, тетя Катя... Только увижу его — и как весна на дворе!

— Любишь, выходит... — улыбнулась Екатерина Петровна. — Ну а он что, Степка-то?

— Говорит, предрассудок, — вздохнула Глаша.

— Тебе говорит? — удивилась Екатерина Петровна.

— Нет... — покачала головой Глаша. — Про меня он не знает. Вообще говорит.

— Ну, милая! — засмеялась Екатерина Петровна. — Вообще можно все, что душеньке угодно, говорить. Ишь, чего выдумал: предрассудок! Выходит, у нас с Иваном Емельяновичем пятнадцатый год этот самый предрассудок тянется? Дурак он, твой Степка.

— Нет, тетя Катя! — затрясла головой Глаша. — Какой же он дурак? Гордый только очень.

— Ну и опять, выходит, дурак, — рассердилась вдруг Екатерина Петровна. — Кому такая гордость нужна? Гордость-то она, девонька, хороша, когда правда на твоей стороне, а без этого грош ей цена. Индюк тоже гордый.

— Ну, уж вы скажете, тетя Катя! — обиделась Глаша. — Индюк! Это надо же!..