на ящиках и задымили самокрутки.

Глаша с Настей сидели в сторонке и о чем-то шушукались. Степан вертел «козью ножку» и нет-нет да поглядывал в их сторону. Почему-то ему казалось, что говорят они о нем. Глаша прятала от него лицо, а Настя, похоже, ее утешала. Никакой вины припомнить за собой Степан не мог, рассердился и подсел поближе к ребятам.

— Красиво получилось! — оживленно говорил Кузьма. — С оркестром, все честь по чести! И знамя!

— Уж больно Леша хорошо говорил! — согласился Федор. — Меня аж слеза прошибла. Пронесем, мол, как святыню! Вроде иконы, значит.

— Да нет, Федя! — улыбнулся Женька. — Святыня — это иносказательно, как символ... Понимаешь?

Федор поморгал ресницами и на всякий случай согласился:

— Оно конечно. — Подозрительно огляделся — не смеются ли над ним? — и вздохнул: — Расстроился я даже! — Вынул кисет и предложил: — Закуривайте, ребята!

Такой щедрости от Федора не ожидали, к кисету потянулось несколько рук, а Степан с сожалением посмотрел на свою «козью ножку» и сердито сказал:

— А говорил — нет махорки. Ох и жадный ты, Федька!

— Я не жадный, а хозяйственный. — Федор аккуратно завязал кисет и спрятал за пазуху. — Это какой нам, выходит, почет! Перед всем народом флаг вручили.

— Знамя, дурья голова! — одернул его Степан. — Флаг!.. Ну, поселянин!

— Я, может, и поселянин, — обиделся Федор. — А ты самый что ни есть... этот... антихрист!

— Анархист, Федя! — поправил Женька.

— Все едино! — отмахнулся Федор. — Выше всех себя ставит!

— Смотри, какой сознательный стал! — засмеялся Степан, потянул погасшую «козью ножку» и потребовал: — Спички гони!

Федор вздохнул, снял шапку, вынул из-за подкладки коробок и протянул Степану.

— А зачем ты их в шапке держишь? — удивился Женька.

— Чтобы не отсырели, — солидно объяснил Федор. — Солдат я теперь или кто? — И закричал на Степана: — Чего расчиркался? С одной закурить не можешь?

— Да подавись ты своими спичками! — кинул ему коробок Степан и пошел к дверям. Отодвинул плечом одну половину, прислонился к притолоке, курил и смотрел, как на путях, что напротив, стоят у теплушек солдаты в таких же, как у них, необмятых шинелях и неразношенных ботинках, а рядом с ними женщины и ребятишки.

Даже отсюда Степану было видно, что разговора особого между ними уже нет, все прощальные слова сказаны, а отправки еще не дают, вот и стоят они молча, отцы гладят ребятишек по головам, а жены смотрят на них.