Таких, как он, в старину называли любимцами муз. Его талант послужил и литературе, и театру, и кино. Правда, самое массовое из искусств, обеспечив ему многомиллионного зрителя, не отягащало бременем популярности. Киносценарист для зрителя — фигура за кадром или уж совсем малозанятная абстракция — некто за письменным столом. Его слова доверены чужим устам.

Те, кому сейчас за сорок, в ностальгической дали конца пятидесятых припоминают юные лица Михаила Ульянова и Георгия Юматова в фильме «Они были первыми», уморительно-наивные диалоги из детской кинокомедии «Тамбу-ламбу», давшей, кстати сказать, второе дыхание самому жанру. Еще не совсем затерялся в закоулках радиоэфира знакомый голос певицы, доносящей слова лирического шлягера: «Протяните ладонь, я насыплю вам солнца»...

Юзеф Принцев испытал свое перо в очень многих жанрах словесного творчества, знавал большие удачи, о которых молчал из скромности, и — кое-что помимо удач, о чем молчал из чувства профессионального честолюбия. А впрочем, некоторые из своих созданий поминал иногда терпким русским словом. Но профессионализм его не вызывал сомнений ни у коллег, ни у критиков, ни у зрителей, ни у читателей.

Пьесы «Всадник, скачущий впереди» и «На улице Счастливой» вошли в репертуар едва ли не всех детских и молодежных театров начала шестидесятых. «Тамбу-ламбу» получил приз на международном кинофестивале. Повести и рассказы переиздавались не раз. Добавим к этому небезуспешные опыты в области кинодетектива и криминальной повести, которые просто немыслимы без массового спроса.

После того как его имя замелькало на афишах и в титрах, Принцев мог бы рассчитывать на литературно-административную карьеру, перед соблазнами которой не всем удается устоять. Молодой человек — и уже зрелый автор. Фронтовик. Драматург романтического склада. Тема прямо-таки полыхает кумачом: героика революции и гражданской войны. При вступлении в Союз писателей оглашена рекомендация Евгения Шварца, где есть такие слова: «Он, несомненно, растет от пьесы к пьесе, совершенствует свое мастерство». Все давало право претендовать на приличное место в кабинетах литературной власти и отчетных «поминальниках». Требовалось только витийствовать на собраниях, держаться поближе к президиумам, проявлять осторожную гибкость или наоборот — расчетливо фрондировать.

Ни того, ни другого, ни третьего Юзеф Принцев попросту не умел. Натура не позволяла. А если случайно оказывался на возвышенном месте в зале заседаний, то взгляд его, слегка размытый толстыми линзами очков, с такой откровенной тоскою упирался в дверь, что грозил испортить мероприятие. При всей своей элегантности Принцев никак не походил на процветающего, солидного литератора. Любил крутые «хохмы», о коих и по сей день в писательской среде ходят легенды. Ненавидел торжественность и важность, что порой выражалось чересчур непосредственно и, как правило, не вербовало ему доброжелателей. И при всем этом никогда не отрекался от той «нормальной» наивности, которая и сделала его писателем.