Тогда-то и встретил Степан Женьку Горовского.

Какой-то делового вида парень в кепке с огромным козырьком, в потертой кожанке, из карманов которой торчали свернутые газеты, блокноты и какие-то брошюры, толкнул его нечаянно в толчее коридора, обернулся, чтобы извиниться, и остановился раскрыв рот.

— Степан! — ахнул парень.

— Женька! — узнал его Степан.

Они тискали друг друга, хлопали по плечам, потом, обнявшись, пошли по коридору и уселись на подоконник в более или менее тихом углу.

Женька увидел Степанов орден на красной розетке, поглядел на командирские разводы гимнастерки и поднял кверху большой палец:

— Командарм?

— Комэск, — засмеялся Степан. — А ты?

— Я что? — скромничал Женька. — Редактор газеты.

— А стихи?

— Пишу.

— Лена с тобой?

— Конечно!

Степан глядел на его повзрослевшее лицо, на знакомый хохолок на затылке, заглядывал в его сияющие глаза, радовался встрече и все хотел спросить о самом главном для себя, но отчего-то боялся и ждал, что Женька сам скажет ему о Глаше.

Но Женька о Глаше ничего не говорил, а рассказывал, что Федька в деревне, сбил коммуну, прислал письмо к ним в газету и требует трактор; что Кузьма в Питере, механиком на заводе, а красным директором там Леша Колыванов; а он кивал и все смотрел в Женькины глаза и видел в них то, чего так боялся и о чем не хотел думать.

Степан решился и спросил:

— А Глаха?

— Ты что же? Ничего не знаешь?

— Откуда мне знать? — Голос у Степана дрогнул. — Меня же без сознания увезли... Месяца три, считай, на том свете был! Что с Глахой?

Женька отвернулся и долго смотрел в окно.