— О! — Клара включила звук.

Энди услышала тихое перешептывание и голоса публики.

Клара сказала:

— Это мой самый любимый момент. Я всегда выглядывала из-за кулис, чтобы почувствовать их настроение.

Энди почему-то затаила дыхание.

Публика затихла.

Стройная женщина в зеленом вечернем платье вышла на сцену.

— Такая элегантная, — прошептала Клара, но Энди едва обратила внимание на ее слова.

Женщина, шагающая по сцене, выглядела очень молодо — лет, наверное, на восемнадцать, и ей явно было неудобно идти в туфлях на такой высокой шпильке. Ее волосы были выкрашены почти что в белый цвет и подвергнуты самой чудовищной химзавивке. Камера переключилась на публику. Девушке аплодировали стоя, хотя она едва успела повернуться к залу.

Камера приблизила ее лицо.

Энди почувствовала, как у нее внутри все перевернулось.

Лора.

Ее мать на экране коротко и сдержанно кивнула. Она с невероятным спокойствием смотрела в лица тысяч людей. Энди и раньше видела это выражение на лицах других исполнителей. Абсолютная уверенность. Ей всегда нравилось наблюдать за актерской трансформацией из-за кулис — ее поражало, как можно вот так выходить на суд стольких незнакомцев и столь правдоподобно притворяться кем-то другим.

Как мать Энди притворялась всю ее жизнь.

Отборное дерьмо.

Приветственные овации стихли, когда Горе Квеллер села за фортепьяно.

Она кивнула дирижеру.

Дирижер поднял руки.

Зал погрузился в полную тишину.